Милицейская сага

Но Марешко, с самого начала понявший, о чём пойдёт речь, лишь кротко вздохнул:

– И всё-то ты, Серёженька, сердцем принимаешь. А мы ведь товарищи.

– Чего?! – поразился Рябоконь, поворачиваясь правой стороной лица, которую, захватив кусок брови, пересёк тонкий, жилистый шрам. И когда Рябоконь оживлялся и быстро говорил, правая щека двигалась не в такт с левой, а чуть опережая. Смотреть на это было жутковато. – Он, курва, чего удумал? Материалы чужие тибрить. С каких это пор ты строительство стал курировать?!

– Так беспокоить тебя не хотелось, Серёженька, – расстроился Марешко.

 – Материальчик-то мелкий, пустяковенький. Прорабчик досок для дачи вывез. Тут же и попался, тут же и признался. И сумма какая-то смешная – чуть ли не сорок пять рублей.

– Пятьдесят три! Пятьдесят три рубля, паскуда! – совершенно не владея собой, загремел Рябоконь. – Ты мою “палку” себе на учёт поставил[7 - Согласно комментарию к УК РСФСР, хищение на сумму до пятидесяти рублей квалифицировалось как мелкое; от пятидесяти и выше рассматривалось как значительное].

— Ладно, Серёга! Прости старому лису, – попытался разрядить обстановку Лисицкий. – Год до пенсии мужику.

Марешко благодарно закивал, будто ему сейчас сказали нечто приятное, просто-таки умасливающее душу.

– У меня у самого последняя десятка пошла! Вон демобильские зарубки делать начал, – непримиримый Рябоконь ткнул в косяк, истыканный ножом. – А только подлянки никому не кидаю.

– Ну, уж и подлянки, – осторожно обиделся Марешко.

 – Хочешь, ставь себе эту “палку” на учёт. Подумаешь, находка.

– Так чего, отдаёшь?

– А то из-за всякой ерунды ссоримся, ссоримся.

– Значит, не отдаст, – мрачно констатировал Рябоконь. – Этот паучило чего под себя подгрёб, так уж не выпустит. А ведь человеком при Котовцеве был: “головку” вагонзавода обложил и затравил в одиночку, – не стесняясь присутствия Марешко, припомнил Рябоконь. – Равнялись мы на тебя, скотина!

Марешко зябко, едва заметно скосившись в сторону выхода, поёжился.

– И в лапу не брал! А теперь рад бы, да не дают, поди, – не за что! Вот только и осталось последнее – “палки” у корешков тибрить.

Он замолчал: под прозрачной кожицей на лице Марешко – словно подсветка включилась – расцвели и зашевелили отростками обширные кусты капилляров. Тяжёлое молчание наполнило комнату.

– Воды? – догадался Мороз.

Марешко жестом отказался.

– Всем нам… досталось, – тихо произнёс он.