Семь клинков во мраке

– Во имя славы и защиты нашего непрестанного марша нам надлежит…

– Твою ж мать, женщина, на кой ляд переносить казнь, если ты вынудишь меня удавиться, лишь бы этого не выслушивать. – Сэл вместе со стулом придвинулась к столу. – Я знала, что умру, как только меня сюда привели. Жизнь меня больше не волнует. Я уже сделала все, что должна.

– Тогда что…

– Моя история. Ты запишешь все, что я тебе расскажу. До последней сраной буквы. Передай мою историю другим. Сохрани ее в памяти. Расскажи всем, что Сэл Какофония сделала, прежде чем с хохотом отправилась в ад и оставила эту сумрачную землю вам, тупым ублюдкам.

– Почему? – сощурилась Третта.

Сэл улыбнулась.

– Окумани ос ретар.

– Разумеется, – закатила глаза Третта. – Опять имперские бредни. Давай без них, будь добра.

– Что ж, тогда следующая часть придется тебе по душе, – заметила Сэл. – В ней будут все, кроме имперцев…

11

Нижеград

В одной из моих любимых опер есть строка, звучащая примерно так:

«Тысяча людей, что встретятся тебе, подобны тысяче цветков, тысяче ароматов на ветру – миг наслаждения, и они пропали».

Очень уж она мне нравится. Или нравилась, во всяком случае, пока я не попала в Шрам. С тех пор я пришла к выводу, что она слишком уж превозносит людей. Как показывает мой опыт, они не очень-то похожи на цветы; скорее – на раны, на сотни мелких порезов, которые копятся всю жизнь.

Некоторые ты едва замечаешь, они исцеляются быстро, без единого следа. Другие, глубокие, заживают погано, и ты носишь шрамы до конца дней.

– Ай!!!

…постоянно раздираешь.

– Поаккуратнее, мать твою, пожалуйста, а?

Хотя ты хорошо знаешь, что не стоит этого делать.

Лиетт, сидевшая рядом с постелью, подняла взгляд – на ее лице не были ни капли веселья. Занесла перо, окунула кончик в светящуюся чернильницу. И продолжила выводить тончайшие письмена вокруг раны, демонстративно не обращая внимания на мою гримасу.

– Не шевелись, – пробормотала Лиетт, выписывая символы. – Ты с этой дрянью весь день проездила.

– Ага, бля, чудо, – отозвалась я, снова морщась.

– О, хватит строить из себя дите малое. У тебя бывали раны и похуже.

Лиетт сурово глянула на меня через очки; на покрытый испариной лоб упали пряди волос, придавая ей вид очень раздраженного зверька в очень приятно пахнущих зарослях. Она потратила уже четыре часа, причем первые два ушли на то, чтобы загнать меня в постель.