Семь клинков во мраке

 – Что тебе еще нужно?

Я уставилась на труп, прокручивая про себя его последние слова. Лиетт смотрела на меня, надеясь, выжидая, когда я наконец уступлю, признаю, что затея моя бессмысленна, когда я образумлюсь.

Разочаровывать ее мне было не впервой.

Да это, чтоб его, даже не самое страшное ее разочарование в тот день.

– Что он там сказал, – спросила я, – о городской площади?

14

Старкова Блажь

Раньше магия была полна таинства.

Когда она впервые открылась человечеству, ноли принялись сжигать ранних магов заживо.

Те, в конце концов, начали сжигать нолей в ответ, и ты знаешь, что в итоге из этого всего вышло. Магия стала наукой: ее можно измерить, воспроизвести, предсказать. Маги вычислили, что в точности нужно отдать, чтобы получить желаемое. И с тех пор мы все время от времени себя убеждаем, что управляем магией.

А потом внезапно случается нечто такое, и ты понимаешь, что это только иллюзия.

А потом ты вдруг видишь то, что открылось мне в тот день на площади Старковой Блажи.

И тогда ты понимаешь, что ни хера не знаешь. Ни о магии. Ни о людях. Ни о том, на что способны магия и люди.

Я знать не знала об этой площади до появления в городе семи заговорщиков. О женушках, что сплетничали и смеялись у колодца. О детях, которые наверняка там играли. О стариках, ворчавших под карнизом лавки о тяжкой жизни.

Но их мертвые тела не оставили мне выбора.

Деревца. Они походили на бледные деревца. Усохшие руки стали чахлыми веточками. Обрюзгшие ноги вросли сучковатыми стволами в почерневшую землю.

Тела оказались изогнуты, изломаны под неестественными углами.

Сам воздух был пронизан неправильностью. Там, на площади, померк солнечный свет. Дома покосились, потрескались. Дерево вместе с птицей, на нем сидевшей, раскололось на две идеально ровные, обескровленные половины. И царила вонь похуже гниения – словно тысяча трупов в запертом склепе разом обратились в прах, стоило двери открыться.

Всю эту гнусность, весь дух этой мерзости источал круг.

Вырезанный в земле с невозможной, неземной точностью, какую не могла создать рука человека. Он поглотил всю площадь, выжег землю до черноты, превратил ее в гладкий обсидиан. А внутри него замерли деревца, которые раньше были людьми; их ступни утонули в черной земле, тела скрючились в тщетной попытке сбежать, спастись, а лица неотрывно смотрели в центр, не в силах отвернуться.

Тела усохли. Плоть сгнила. Они умирали медленно. В мучениях. В страхе.