Десять железных стрел

 – Но что из всего, что я перечислял, по-твоему, делает Терассус приличным?

Я тоже это увидела. Пугалище-попрошайка, убогий и завернутый в тряпки, сидел грязной кучей у хилого подобия дома; миска у ног пустовала, несколько гнутых кусочков металла не в счет. Чем бы он ни жил до того, как оказался тут, в том деле он явно был еще дерьмовей, чем пугалом сейчас – на его голове восседала жирная черная птица, которая орала на всякого случайного прохожего.

Тебе, вероятно, он показался бы не более, чем очередным беспомощным пережитком войны.

Но, с другой стороны, именно так он и хотел выглядеть. И, отворачиваясь от взгляда, которым он стрельнул в мою сторону, я намеревалась этой иллюзии потакать.

Я поняла, почему ворона так разжирела.

– А-а, – вновь привлек мое внимание голос Джеро. – Вот и оно.

Вместе со снегом опустилась тишина – мы свернули к небольшому нагромождению причудливых домов, изображающих площадь. Посреди возвышалось сухое дерево, упрямый старик, не желающий сдаваться неровной брусчатке, наседающей вокруг.

Несколько домов, размещенных скученно, наше появление игнорировали – окна закрыты ставнями, на крыльце высокий слой снега.

Если остальной Терассус напоминал теплое семейство за обеденным столом, то эта площадь – стареющий родственник, которого они держали наверху, чтоб смерти дожидался. Тишина была плотной, даже хруст снега под ногами Конгениальности почти не различить. Я как будто вышла из города прямиком на кладбище.

И, как бы ебано это ни было, только тут я наконец поняла, что расслабилась.

Единственные признаки жизни исходили из длинного двухэтажного дома в конце площади. Из широкой трубы валил дым, за покрытыми изморозью окнами горел свет, и под мягко поскрипывающей вывеской, на которой было изображено избиение жабы (вполне этим довольной), сурового вида женщина в потускневшем фиолетовом одеянии усердно мела падающий на ступеньки перед открытой дверью снег.

– Я, право слово, умираю, – вдруг воскликнул Джеро, нарушая покой, – ведь предо мной небесное создание, что приведет меня к последней награде.

«Неприязнь» – не то слово, которым я описала бы взгляд женщины. Неприязнь можно испытывать к шумным едокам или плохому вину. Взгляд, которым одарила Джеро эта женщина, из-под сведенных до напоминающих шрамы морщин бровей, был скорее не о неприязни, а о попытках сдержаться и не наблевать ему на ботинки.

– На твоем месте, – размеренно отозвалась женщина, – я не стала бы меня искушать.