Молчание пирамид

 – Да не обессудь уж, Артемий, не приму!

Все трое умерших детей Артемия зачаты были в мае, после его возвращения с заработков, когда была весна, веселье, предвкушение тепла, лета и раздолья. А этот, не родившийся, – в начале зимы, когда от первых сильных морозов трещат деревья и лопается земля, еще не покрытая снегом; когда надо оставлять хозяйство, идти в чужбину, на отхожий промысел, и когда ничего не греет душу, кроме любви.

После того как Василиса отписала в Тюмень, где Артемий с артелью рубил бараки, и сообщила, что понесла, он обрадовался так, как не радовался ни одной подобной вести.

И вот стал приближаться срок. Артемий старался далеко от дома не уезжать, неделю ждал, вторую, третью и вовсе глаз с Василисы не спускал – и признаков не видать. А был конец августа, из-за знойного суховея из Тарабы травостой выдался худенький, сена Артемий убрал мало и вздумал в канун Преображения Господнего зеленый овес скосить на дальнем пожоге – иначе не прокормить двух лошадей. Запряг коня, заскочил в телегу и галопом на свой пожог.

Там до полудня помахал косой, но и четверти овса не повалил: вдруг сердце екнуло – домой надо!

Верхом прискакал, забежал в избу – нет Василисы. Он на кладбище, но и у могилок пусто…

Тяжело стало, смурно на душе, побежал по соседям спрашивать. Потом всех встречных-поперечных – никто не знает, куда ушла и когда, видели, утром коров в стадо выгнала да на колодец за водой сходила.

Артемий кинулся в деревню Копылино, откуда замуж Василису брал: у ее братьев Пивоваровых нет, у тестя, который один доживал на пасеке, не была и к своей тетке Насте не забегала.

Тогда он поскакал в Рощуп, где жила родная сестра Анна с мужем Алексеем Спиридоновичем, а оттуда в Силуяновку, где были сельсовет и церковь, думая, может, помолиться отправилась перед родами да причаститься, – не видели нигде Василисы.

Домой возвращался за полночь, притомленный конь шагом шел, а сам Артемий едва в седле держался – расслабился так от горя и отчаяния, хоть сам иди в Горицкий бор и ложись.

Но до кладбища еще далеко было, версты четыре, пожалуй, когда вдруг услышал он стоны в бору и тут же заливистый детский крик – не почудилось! Потому как рабочий мерин под ним вдруг вскинулся, запрядал ушами и заржал, словно зверя рядом почуял.

– Васеня! Васенюшка! – крикнул Артемий и прислушался.

Ребячий крик повторился, и будто рядом с дорогой, но Горицкий бор ночной – темный, непроглядный, небо тучами заволокло.