Удар «Молнии»

От прогулки по сырой весенней земле они размокли, подрастянулись и могли вот-вот развалиться. Возле носков подошва уже опасно дышала…

– А дайте-ка мне ваши цыганские сапоги! – сказал он. – Неловко мне лысому да еще босому плясать перед табором!

– Молодец, рома! – засмеялись и закричали цыганки, давно посматривающие на лысину. – Ай, молодец!

Ему принесли несколько пар – от офицерских хромовых до шитых на заказ, с подбором и подковками. Как не жаль было, но не подошли заказные из-за подъема.

Грязев надел поношенные офицерские, смял голенища, взбил чечетку на земле – вроде не трет, не давит…

– Эх, чавела! – распаляясь, крикнул он и легкими, но выверенно-четкими движениями пошел в круг.

Не ударить бы в грязь лицом! Все-таки не каждый день в таборе плясать доводилось… А цыганский «оркестр» уже запристукивал, потянул мелодию танца, покатил медленную зыбучую волну – всколыхнулся вечерний простор. Земля была еще мягкая, влажная, прессовалась под каблуками, тут дробью не возьмешь, не очаруешь слух ритмом; тут вся красота в точности и пластике движения, в постепенном наращивании темпа – от падающего первого камешка до горной лавины, которая должна заполнить, захватить все пространство.

Через минуту он привык к сапогам, еще через две – к земле, и пошло дело! А тут еще маслоглазый соперник отнял у молодой цыганочки настоящие кастаньеты и стал точно выстукивать ритм, подстегнул ноги, вдохновил ликующие мышцы.

И разошлась, развернулась душа! Замелькал перед глазами цветастый смеющийся народ, заискрились десятки огромных черных глаз. Плясать в таборе оказалось легче! Энергия танца воспринималась мгновенно и так же мгновенно отдавалась назад, усиленная втрое. Странным возбуждающим «допингом» вдруг показались ему яркие палатки, кровли повозок, пестрые одежды и особенно огромный, бурно пылающий костер, излучение которого доставало лица, плеч, рук и как бы насыщало дополнительной энергией каждое движение.

Цыганская мелодия, с которой, можно сказать, рождался и умирал русский человек, была так же близка, горяча и понятна, как горящий огонь. Только в ритме, только в танце пробуждались и начинали жить вновь древние, глубинные корни, связывающие эти два народа. И потому цыгане любили петь русские романсы, а русские – плясать цыганочку. И учиться этому не было никакой нужды ни тем ни другим.