Гимгилимы-2: С надеждой на возвращение!

Косоглазый никогда не вызывал у меня доверия.

– Опасный тип?

– Я с ним мало общался. Он в варочных пещерах сутками напролет сидит, парами самогонными дышит да квасит почем зря. Кто знает, какие у него в башке страсти кипят? От варочных пещер у кого хошь мозги в кашу сварятся.

– Есть что-то пасторальное во всём этом, – брякнул вдруг Гумбалдун.

– Чего?! – уставились на него Ретрублен с Михудором.

– Слово вспомнилось, – сказал ветеран скотобойни и поведал целую историю:

– Я прошлой зимой, напившись, возле дома исписанной бумаги свалился, прямо в сугроб.

Насмерть мог замерзнуть. Что обидно, с канистрой ешьчи в обнимку. Меня девчушка разбудила. Помню, волосы у нее красивые, чёрные. А как звать, не помню. Шефит…

– Шафтит, – подсказал Ретрублен.

– Во! – обрадовался Гумбалдун. – Она самая. А ты откуда знаешь?

– В дом исписанной бумаги заглядываю иногда.

– Зачем?! – изумился ветеран скотобойни.

– Про лес почитать.

– Ну ты даёшь… Так вот, девчушка эта там же на чердаке обитает.

Горячей воды набрала, чтобы согрелся. Я в ванной разделся, а у меня на ногах ногти посинели от холода. Я скорее в ванну, пальцы растирать. Спасибо Шафтит, что в дом пустила, иначе… Согрелся я, вымылся, в беленький халатик её замотался (не оказалось у нее мужских халатов), в шлепанцы её влез. Она чаю согрела. А зачем мне чай, когда канистра винишки есть? Я стакан до краёв наполнил и единым залпом опустошил. После горячей ванны лучше вина ничего нет!

– У тебя всегда лучше вина ничего нет! – хохотнул Ретрублен.

– Да ну тебя! Ну, сидим мы с ней, общаемся. Она всё про бумагу исписанную рассказывает, про исписывателей учёных. Видно, сидит одна-одинёшенька день-деньской среди шкафов с бумагой, поговорить не с кем. Разве только сама с собой болтает иногда, как я, когда в запое заговариваться начинаю. Я одну бумагу, о земных словечках, кажись, полистал, вот это слово и запомнилось.

Ретрублен запрокинул голову и оглушительно расхохотался, сотрясаясь от смеха всеми своими великанскими телесами.

– Вот и всё, – печально сказал Гумбалдун, сострадательно глядя на хохочущего Ретрублена, – наш лесной герой, одинокий следопыт и самодовольный охотник спятил. Долго я ждал этого. Ну-ка, дай разглядеть твою рожу, безумная сволочь, хочу полюбоваться на неё, пока у тебя припадок.

– Ох, представил тебя, Гум, в девчачьем халатике и девчачьих шлёпанцах на костлявую ногу! В гостиной! На диванчике! В руке стакан вина, на коленях исписанная бумага.