Век испытаний

 – Ты мать бросаешь, сестёр, брата, ради кого? Ради первого попавшегося? Это что за любовь такая? За полгода решила всё для себя? Да он сам молодой селезень! Обрюхатит, и будешь дома сидеть, пелёнки варить, а он в это время по углам тискать девок других будет!

– Не говори так, папа! Ты не знаешь, ты его не видел!

– Я жизнь видел, я таких на расстоянии чую!

– Не имеешь права! Не имеешь! Ты безжалостный и злой! Как ты можешь так думать?

– Стрекоза! Ты будешь отца учить? Тебе ещё матери помогать нужно! Какая ты жена, какая? У тебя гроша за душой нет, всё приданое – три подушки и постельное!

– Он меня не за приданое любит, а за то, что я есть!

– И сам он – голытьба салтовская! И семья у них нищая! Где вы жить будете? Харчеваться где собираетесь?

Тимофей не прекращал кричать свои злые речи, несмотря на то, что дочь уже была вся в слезах.

Анна помогла ему, подставив стул, и Тимофей вновь почувствовал себя главой семьи.

– Чем он промышляет? У него есть профессия?

Полина, всхлипывая, сказала:

– Он это, как его… при товарище Артёме состоит. Ординарец.

– Это что, лакей, значит? Ты не могла себе лакея постарше найти, у того хоть бы за душой пара червонцев накопилась!

– Он не лакей! Он ординарец! Он поручения выполняет!

– Лакей и есть! Так у лакея есть хозяин, есть дом, есть кров и жалованье! Что у твоего проходимца есть?

Полина уже рыдала в полный голос, и тем более ей было обидно, что мать молчала, сидя рядом.

У самой Анны душа рвалась на части между желанием отпустить дочь за счастьем (ей показалось, что было в Пашке нечто, достойное Полины) и правотой мужа.

– У вас с мамой много было, когда ты её привёз в Харьков? Много?

– Не твоё дело! – Этот пример ещё больше разжёг ярость старшего Кирсанова.

– Не кричи, близнецы там ревут в кровати уже… – Анна нечасто спорила с мужем, когда тот был на взводе, но тут она не выдержала и поддержала дочку:

– Ты ведь таким же сопляком был, когда я тебя полюбила. Юным и самоуверенным, за это и полюбила. Вот теперь история повторяется.