Слуга великого князя

Михайло-то Сабуров уж к нам так зачастил, что в пору прямо сейчас свадьбу играть. А Сабуровы Лыковым не чета: природные бояре, московскими государями аж от присной памяти Даниила Александровича обласканы! К тебе, дурехе, счастье само в руки плывет, а ты заладила «Завид, Завид». О Михайле тебе думать надо, о Михайле.

– Да ведь не люблю я его! – глаза Любавы распахнулись так широко, словно она не могла взять в толк, как можно этот самый главный, самый важный довод не брать в расчет.

– Вздор! – боярин Федор поморщился.

 – Знаешь, как люди говорят «стерпится – слюбится». Не маленькая, уж девятнадцатый год пошел, пора бы блажь-то эту из головы выбросить, за ум взяться! – боярин Федор пристально посмотрел на дочь. – Добром прошу тебя Любава – не дури. Все равно, по-твоему не бывать. А вздумаешь меня заново пытать, не посмотрю, что ты мне дочь – отдеру за косу да и остригу ее, чтоб наука была!

На мгновение бездонные глаза Любавы застелила пелена из подкативших слез.

Но уже в следующий миг прекрасные ресницы одним своим взмахом осушили их, и решительные брови выгнулись упрямой дугой:

– Стригите, на то ваша отцовская воля! – сказала девушка тихим голосом. – Да только с Завидом вам меня не разлучить!

– Вон! Вон отсюда, непокорная девчонка! – зарокотал боярин чуть не с пеной у рта. – В девичью! Под замок! На хлеб и воду! Вон!

Любава медленно, горделиво повернулась и, не промолвив больше ни слова, легкой, быстрой поступью, направилась к двери.

– Если явится Завид – собаками затравлю, так и знай! – прокричал ей вслед боярин.

Любава даже не обернулась. Никита проводил ее глазами и, как только она скрылась из виду, услышал за спиной звон бьющейся посуды. Он дернулся, обернулся. На полу лежали осколки глиняной плошки, а у стола, тяжело дыша и вращая в исступлении глазами, стоял боярин Федор. У Никиты похолодело в груди. Они остались в горнице одни. Стоило ему привлечь внимание, как он почти наверняка попадет под горячую руку окольничего.

Он затаил дыхание и ждал.

Вдруг боярин Федор прокричал куда-то в пустоту, словно разговаривая сам с собой, и его грозный голос чуть не оглушил Никиту:

– Прошка! Прошка, собачий сын!

Боярин Федор продолжал смотреть куда-то в стену, когда дверь со скрипом отворилась, и на пороге появился тот, кого так яростно окликали. Прошка глядел на боярина насупившись, видно знал свою вину и ждал наказания.