Шаги в глубину

Или нет? Может, он все просчитал, а сейчас смотрит с такой тоской, чтобы потянуть время, и на самом деле прикидывает, как он меня раздевает. А может, думает, что у него половина личного состава – юные гении, которых учили допрашивать, догонять и убивать, а вот просто жить – нет, не учили. Может, он, умница, сейчас вспоминает, что далеко не все забивают себе мозг фанатизмом и преклонением. Может, он тебя не раздевает, а больничное белье на тебя мысленно примерил.

«Ну, давай, Алекса, накрути себя. Давай».

– Я не буду тебе рассказывать о потере гражданства.

Франциск потянулся за сигаретами. Франциск почесал лоб пальцами, между которыми торчала мерзкая никотиновая палочка. Франциск был гениален. Он шлепнул по клавиатуре и встал. Стена таяла, поляризовалась, и там появлялся город. Светящийся, мерцающий сильно вогнутой линзой – классический город-амфитеатр. Почти классический, потому что это столица Империи Мономифа.

– За пределами конторы от себя не убежишь.

Не оглядываясь, он указал рукой куда-то влево.

Дым послушно поплыл за сигаретой.

– Вон там космопорт: можно улететь с Нуклеуса. Хотя погоди… – без всякого намека на «вот только вспомнил» сказал Хименес. – Без гражданства тебе билет не продадут. То есть продадут, но для начала вывернут наизнанку.

О том, что женщины, как правило, оставались после такого без яичников, он, конечно, умолчал. Ну и спасибо, я в курсе. Медицина у нас хорошая, для граждан сделает все за счет не-граждан. Вернее, за счет частей не-граждан.

– Трущобы? Пожалуй.

Там, Алекса, нужен профи, всегда нужен.

Да. Я могла стать ганслингером, певичкой, шлюхой, аналитиком при боссе. До первой облавы на тех, у кого ай-кью выше семидесяти.

Впрочем, это мы все мечтаем. Из этой организации уходят с очищенной памятью, и я буду долго вспоминать свои умения. Возможно, даже дольше, чем проживу. «Стоят ли эти несколько сотен тушек такого?»

Самое милое, что ответа я не знала.

– Ты понимаешь, что я не смогу о тебе позаботиться?

«Хименес такой классный!» – вспомнила я сама себя времен космоходки.

Мне тогда казалось, что я его люблю без памяти, но это пока не выяснила, что таких дур – тысячи, а я слишком хотела быть единственной.

«Ты самая лучшая, доченька».

Тогда я стала мечтать об отце. О таком отце, как герой Второй войны за Мицрах. Ну право же, мама говорила, что мой отец – выдающийся? Говорила. И пусть по Франциску сун цу Хименесу сохнут дурочки. Или текут – это уж смотря по мере идиотизма.