Арктическое вторжение

Что взять с них, недалеких, не слышавших никогда поучения мудрого царя Соломона: «Даже и в мыслях твоих не злословь царя, и в спальной комнате твоей не злословь богатого; потому что птица небесная может перенести слово твое, и крылатая – пересказать речь твою»[4 - Еккл.10:20].

Усмехнувшись, Астафьев повернулся к горничной, неслышно появившейся на террасе и остановившейся в отдалении, не отваживаясь нарушить его уединение.

– Что вам, Дашенька? – спросил он ласково, но без игривости.

– Может быть, чаю? – пролепетала смутившаяся горничная.

– Благодарю, не надо.

– На улице прохладно. Не простудились бы, Анатолий Дмитриевич.

Астафьев не ответил, опустив взгляд на кошку, трущуюся у ног горничной. Заметив это, она покраснела и вскрикнула, скорее жалобно, чем сердито:

– Брысь, брысь!

Подняв виноватые глаза на своего хозяина, она покраснела еще сильнее и, запинаясь, стала оправдываться:

– Понятия не имею, как Мурке удалось пробраться в дом. В первый раз ее вижу, честное слово.

– Тем не менее знаете, как ее зовут, – заметил Астафьев.

– Ч-что?

Горничная совсем потеряла голову от страха. Чтобы успокоить ее, Астафьев мягко произнес:

– Не волнуйтесь, Дашенька. Я не имею ничего против кошек. У меня дома живет Дорофей, большой любитель сметаны и послеобеденного отдыха на мягкой подушке. Голубоглазый, породы «невская маскарадная». – Астафьев нахмурился. – В свое время Дорофею здорово досталось от горбачевского кота. Пришлось пичкать его антибиотиками, а потом вообще кастрировать.

– Никогда не слышала о такой породе, – пискнула горничная. – Горбачевская…

– Это не порода, это был кот Горбачева.

– Михаила Сергеевича?

– Его, Дашенька. – Астафьев решил, что уделил горничной достаточно времени, а потому, повернувшись к ней спиной, вдруг сменил тон и отчеканил: – Чаю не надо, ничего не надо. Мурку – с глаз долой, из сердца вон. Еще раз увижу, уволю. В смысле вас, а не кошку.

– Но я ее не приманиваю… Она сама…

– Не мои проблемы.

Так и не обернувшись, Астафьев снова уставился на далекие огоньки, мерцающие на ночном горизонте. Он не был жесток и действительно любил животных, но при этом не мог допустить, чтобы всякие приблудные кошки шлялись по его апартаментам. Даже собственным собакам Астафьева – английским сеттерам Джоли и Дэниелу, ретриверу Альдо и среднеазиатской овчарке – запрещалось приближаться к нему в часы раздумий.