Пастель для Галатеи

– На Зимний! Туда?! – крикнула всадница, перекрывая восторг толпы, пихнула конька под бока каблучками сапог.

– Туда! – замахали лотошники единодушно. – И налево!

– Фр-р-р! – возмутился микроконь, взбрыкнулся, крутанулся волчком, едва не сбросив лихую захребетницу.

На ватных, полусогнутых ногах Марат переместился вплотную к наезднице, с колена прощёлкнул в единый миг остатки плёнки.

– Эй, Царевна-Лягушка! Остановись! – крикнул Марат кожаной всаднице, потянулся к девчоночке с сотней долларов в руке.

 – Возьми! На корм! Коньку-Горбунку! И давайте, наконец!.. давайте, штурмуйте всех этих тварей!

– Не! У нас там сбор! – ответила суровая юная всадница, растворилась в широкой белозубой улыбке, по-детски открыто улыбнулась, выдернула из руки Марата иноземную купюру, хлестанула скакуна по боку веточкой с листиками. И сорвалась галопом. Понеслась. К Зимнему.

– Господа! – истерически заорал Марат, намеренно кортавя. – Поздгавляю! Наши в гогоде!

И заржал по-идиотски, счастливый, обезумевший от радости полученных кадров забавного происшествия.

Помпадуры и помпадурцы

В таинственном сумраке старинных дворцовых апартаментов проходили съёмки «глянцевой» эротики. Дело для возрождённого града Петрова было новое, невиданное. Воплощались самые дерзкие аристократические изыски молодых и бородатых, новых клипмейкеров. Роскошь былого давила неподдельной дороговизной. Тяжёлый блеск позолоты, сияние венецианского стекла и зеркал нависало над бархатным убранством позднего классицизма мебели и мозаичным мрамором полов.

На мягких царских перинах нежилась полуголая девица в голубом высоком парике «а-ля XVIII век», с ровным кофейным загаром по всему телу, как у заморской куклы с собачьей кличкой Барби, с такими же ровными резиновыми формами, предназначенными для показа журнальной псевдопохоти. Приятно удивляло природное естество обнажённой отечественной натуры, не тронутой ни изнуряющей западной диетой, ни физическими упражнениями, ни силиконовыми вставками.

Год или два и девушка развалится, расползётся от попоек и праздного безделья. Но пока ещё молодой организм держал форму. Влажные губы модели, безупречная кожа и педикюр с кровавым маникюром призывно и пошло бликовали в пересвете галогена.

В гулком зале затвор «хассельблада» клацал будто нож гильотины, отрезая всё лишнее. На Марата, ползающего на коленках под кинокамерой, злобно шикали и рычали.