Ратоборцы

Уж не знаю, что он вёз, и откуда у него такие люди… Но после него и появился этот несчастный. Самому выходить его что-то не получается, а кому показать… растерзают ведь бедного, – послышалась скорбь в голосе священника.

Теперь Тихону стало всё понятно. И действительно, если обратиться к местной знахарке, то вскоре придёт всё село. А толпе уже ничего объяснить и доказать не получится. Разгневанные прихожане растерзают басурманина.

Спать после долгой дороги хотелось страшно. Глаза сами закрывались.

– Батюшка, а в округе есть медведи? – инок накрыл несчастного.

Вернулся на лавку.

– Что ты, сын мой?! Откуда ж им здесь взяться? Поизвели их всех давно! В Москве, у царя-батюшки, слыхал есть. А в округе…

– Но кто-то ж ему эти раны нанёс? – Почесал Тихон заросший в дороге подбородок. В Обители запрещалось носить бороду, чтобы в бою, никто не мог за неё схватить.

– Поговаривают, что вёз Яшка с собой какую-то клеть накрытую. И зверя в ней какого-то диковинного. Ребятишки заглядывали, но рассказывают что-то странное и несуразное.

А потом вот… Пётр… часовенька, – тяжело вздохнул Отец Алексий.

Тихон ещё посидел, пытаясь собрать воедино услышанную информацию. Главное, что этот басурманин не при чём. Но ведь осквернить жилище Господа могли и его сообщники. Голова уже отказывалась связно мыслить. Глаза слипались. До утра всё точно может подождать.

– Простите, Батюшка, – широко зевнул инок. – С дороги я уже…

– О, Господи! Помилуй недогадливого! – запричитал священник.

Он провёл гостя к одной из лавок.

Самой длинной и широкой. Судя по всему своей. Пожелал добрых снов. Ответить Тихон не успел. Он так стремительно проваливался в сон, будто летел в пропасть. Меньше чем через минуту уже крепко спал.

Ночью разбудило чьё-то бормотание. Ратоборец перевернулся на другой бок и попытался не обращать на него внимания. Сквозь сон подумалось, что это Брат Макар молится. Он много раз за ночь просыпался, чтобы помолиться. Тихон, живя с ним в одной келье, за несколько лет привык. Но всё равно от шорохов и бормотания часто просыпался.

Зашуршало. Тоненько скрипнули половицы.

– Тихо, дорогой, тихо, – на пределе слышимости произнёс отец Алексий.

Тихон повернулся. Басурманин широко раскрытыми глазами смотрел в потолок. Что-то залопотал. Да настолько быстро, будто старался успеть до утра пересказать собственную жизнь в самых мельчайших подробностях. При свете лучины священник влажным лоскутом протирал лицо и грудь израненного, там, где это было возможно.