Аризона на троих. Самый быстрый

Он щурился на измятые в пути страницы, грыз карандаш, мучительно подыскивая слова, которые хоть приблизительно смогли бы передать его чувства, вызванные переливами сверчков за стеной, запахами сухих трав, висящих на потолочных балках, манящим вдаль светом лучистой звезды в мутном окне.

Спохватываясь, он строчил карандашом будто боялся не успеть, потом снова щурил в пространство невидящие глаза. Выплывающая из мечтательного тумана связка красного стручкового перца, казалась ему ожерельем из орлиных когтей. Ожерельем старого индейского вождя…

? Что вы там пишете, Генри?

Молодой человек вздрогнул от неожиданности, поднял на Алисию затуманенные мечтами глаза.

? Я репортёр, я не могу не писать, – голос его с каждым словом замедлялся, увязал как шаги в песке. – Столько всего теснится в голове… не забыть бы…

С полминуты Генри сидел, не шевелясь, потом вдруг схватился, порывисто кинул руку к блокноту. Строки так и лились из-под его карандаша. Теперь он ясно понимал, что должен создать для газеты не обычные путевые заметки, не сухой репортаж, а что-то новое, на грани журналистики и поэзии.

Что-то такое, чего до него не делал ещё никто. Успеть бы всё записать, пока мысли льются рекой…

Джед вдруг встал с лавки.

– Пора спать, завтра выступаем с рассветом.

– А где старик? – спросила Алисия.

Не спрашивая мнения своих спутников, Джед прислонил ладонь к стеклу лампы, дунул, загасив огонь.

– Старик будет ночевать в сарае.

Не дописав предложения, Генри от досады сломал кончик карандаша.

– Послушайте, – возмутился он. – А нельзя ли как-то…

– Нельзя! – жёстко оборвал его Джед. – У старика керосин на исходе. Ближайшая лавка в тридцати милях.

– Хоть одеяла постелить дайте, – попросила Алисия.

Джед не ответил. Судя по смутным движениям, он стелил на полу одеяло, давая своим спутникам молчаливый пример. Генри крякнул от досады, Алисия в сердцах шепнула под нос какое-то неразборчивое ругательство, но, понимая свою зависимость от аризонского грубияна, оба промолчали.

Девушка заскрипела пружинами кровати, Генри расстелил одеяло на полу. Спать он лёг, положив рядом с собой винчестер и катану.

В темноте у Генри всегда обострялось обоняние, словно приходило на выручку зрению, которое в тот момент не могло справиться с возложенной на него задачей. Запахи витали в темноте, напоминая о разбросанных и развешенных в комнате вещах, и, если бы эти запахи можно было нарисовать, они были бы такими же живописными, как жилище старика.