Близится утро

Как только мы удалились от поста шагов на пятьдесят, тихо спросил:

– За кого они меня приняли? Почему не спросили ничего?

– Дальше по коридору, за тюрьмой, кельи для провинившихся монахов, – ровно сказал Йенс. – Они наказаны на различные сроки обетом молчания и одиночеством… но не так строго, конечно, как… как мои подопечные. Мне позволено брать кого-то из них в помощь, когда я иду за пайками. Я беру… всегда, даже если могу унести корзину один. Для них это в радость.

– Понятно… а второй пост?

Йенс остановился.

Повернулся, кивнул:

– В том-то и дело. За второй пост им выходить нельзя.

– Сколько там человек?

– Пятеро. Ильмар, я не позволю тебе убивать своих братьев.

– Тогда придумай, как пройти без крови!

Он думал. Действительно думал. Знать бы еще, о чем…

– Ильмар-вор, ты знаешь галльский?

– Да.

– Хорошо?

– Никто не жаловался.

– Пошли…

Мы прошли еще по коридору, остановились возле уходящего вбок прохода. Йенс сказал:

– Мне надо посмотреть, кто на втором посту.

Нет ли там людей, знающих Пьера.

Я покачал головой:

– Нет, Йенс. Я твой план понял. Но не отпущу тебя одного. Рискнем.

– Тогда пошли на кухню… – без всякого удивления сказал Йенс.

Еще в коридорчике я почувствовал запах готовящейся пищи. И он мне не понравился.

Стукнув в дверь, Йенс вошел на кухню. Я – следом. Там было светло, ослепительно светло от нескольких газовых рожков. Посередине кухни стояла хорошая плита, тоже газовая, на ней булькали и пузырились кастрюли.

За разделочным столом, с хорошим стальным ножом в руках, стоял этот самый Пьер – крепкий детина с младенчески невинным пухлым лицом, в белом переднике поверх рясы и грязноватом белом колпаке, лихо сдвинутом на затылок. Я на него был похож разве что ростом.

– О! Йенс! – радостно завопил Пьер. То ли он был глуховат, то ли просто предпочитал орать, а не разговаривать. – Ты рано, Йенс! Еще не готова похлебка!

– Да мы не за похлебкой, брат… – виновато сказал Йенс.

Посмотрел на меня, спросил: – Голос запомнил?

Я кивнул.

Йенс резко развернулся и огрел Пьера кулаком по лбу.

– Ой-ля-ля… – грустно сказал повар и рухнул на пол. Я от удивления головой затряс, словно сам по ней получил. Никогда такого не видел, чтобы сраженный тяжелым ударом человек успевал что-то членораздельное сказать. Это разве что в пьесах герои успевают и Искупителю взмолиться, и проклятие выкрикнуть, и что-нибудь нравоучительное пискнуть.