Дозоры: Ночной Дозор. Дневной Дозор. Сумеречный Дозор

Вампирша неопытна. Налаживать контакт с новой жертвой сложнее, чем притянуть старую. Уж поверь.

Я вздрогнул, прогоняя дурацкое подозрение. Поднял руку, тормозя машину, мрачно сказал:

– Верю. Верю сразу и навсегда.

Глава 4

Сова вышла из сумрака, едва я переступил порог. Вспорхнула – на миг я почувствовал легкий укол когтей – и устремилась на холодильник.

– Может, тебе насест соорудить? – спросил я, запирая дверь.

Первый раз я увидел, как Ольга разговаривает. Клюв задергался, она выталкивала слова с явным усилием.

Честно говоря, все равно не понимаю, как птица способна разговаривать. Да еще и столь человеческим голосом.

– Не надо, а то я примусь откладывать яйца.

Видимо, это была попытка пошутить.

– Если обидел, извини, – на всякий случай предупредил я. – Я тоже пытаюсь снять неловкость.

– Понимаю. Все нормально.

Зарывшись в холодильник, я обнаружил там кое-что из закуски. Сыр, колбаса, соленья… Интересно, как соотнесется сорокалетний коньяк с малосольным огурцом? Наверное, они испытают взаимную неловкость.

Как я с Ольгой.

Я достал сыр и колбасу.

– Лимонов нет, извини. – Я понимал всю абсурдность приготовлений, но все же… – Зато коньяк приличный.

Сова молчала.

Из отведенного под бар ящика стола я извлек бутылку «Кутузова».

– Доводилось пробовать?

– Наш ответ «Наполеону»? – Сова издала смешок. – Нет, не пробовала.

Абсурдность происходящего нарастала. Сполоснув два коньячных бокала, я поставил их на стол. С сомнением посмотрел на комок белых перьев.

На кривой короткий клюв.

– Ты не сможешь пить из бокала. Может быть, принести блюдечко?

– Отвернись.

Я подчинился. За спиной послышался шорох крыльев. Потом – легкое, неприятное шипение, напоминающее то ли разбуженную змею, то ли подтекающий из баллона газ.

– Ольга, извини, но… – Я обернулся.

Совы больше не было.

Да, я ожидал чего-то подобного. Надеялся, что ей позволено хоть иногда принимать человеческий облик. И мысленно нарисовал портрет Ольги – заточенной в птичье тело женщины, помнящей еще восстание декабристов.

Почему-то представлялась княжна Лопухина, убегающая с бала. Только постарше, посерьезнее, с мудростью в глазах, чуть осунувшаяся…

А на табуретке сидела молодая, внешне совсем молодая женщина. Лет двадцати пяти. Коротко, по-мужски стриженная, щеки грязные, словно из пожара выбралась. Красивая, и черты лица аристократически тонкие. Но эта гарь… грубая уродливая стрижка…

Одежда шокировала окончательно.