КВАЗИ

– Ты же знаешь, что все кваzи – вегетарианцы.

– Знаю. Я спрашиваю про желание.

– Мы своё мясо уже съели, – ответил Михаил. Помедлил, потом кивнул: – Да, это прозвучало грубо. Извини. Но мы вегетарианцы, и нам не хочется ни мяса, ни рыбы, ни сыра.

Он снова стал жевать, но когда мы проехали с квартал, внезапно сказал:

– Мне иногда хочется молока. Я попробовал. Вырвало.

– Соевое? – предложил я.

– Гадость. Но я пью его. С искусственным мёдом. Тоже гадость. Я чувствую любые химические примеси.

Даже следы фосфатных удобрений на этом листке салата… хотя его долго и хорошо мыли. У себя мы стараемся есть только органически выращенные овощи.

На мгновение мне даже стало его жаль. Но тут он добавил:

– Но при этом отравить меня крайне сложно. Я могу есть человеческие яды ложками, мне они не повредят. И мясо тоже не убьёт. Всего лишь будет отторгнуто.

Отторгнуто… Как деликатно сказано… Я снова покосился на Михаила и спросил:

– А скажи тогда… напарник. Твой дурацкий костюмчик – тот самый, в котором ты возвысился?

Кваzи оглядел свой пиджак, будто первый раз в жизни.

Отряхнул какой-то волосок с лацкана. Сказал:

– Нет. Тот был запачкан и порван. Но в провинции много маленьких городков и много заброшенных магазинов. Я всегда выбираю одно и то же. Это привычка.

– Это не привычка, это косность, – сказал я с неожиданной злостью.

– Косность, – согласился кваzи. – Мы не способны к развитию, это правда. Я смотрю старые фильмы, читаю старые книги и ношу старую одежду.

Плата за возвышение.

– Может, тогда не стоит считать это возвышением? – сворачивая к институту биохимии и паркуя машину, сказал я.

– Возвыситься можно и с самого дна, Денис, – мягко ответил кваzи. – Если ты какое-то время просуществовал беспамятным кровожадным зверем, то нынешнее состояние становится очень привлекательным. Несмотря на минусы.

Мы вышли из машины. За спиной шумело Садовое, здание института было уже полутёмным, хотя, судя по отдельным светящимся окнам, кто-то ещё работал.

– Не понимаю его жену, – сказал я. – Как можно остаться на работе, зная, что муж погиб?

– Ну ведь она уже ничего не может изменить, – с укором сказал Михаил. – Вот я её вполне понимаю.

Через секунду до меня дошло.

– Чёрт! – воскликнул я. – Чёрт, чёрт, чёрт!

Несмотря на серовато-голубую кожу, женщина была красива. Может быть, потому, что возвышение застало её в самом расцвете сил и красоты – где-то на грани тридцати лет.