Карантин

Про щук, которых видимо-невидимо в дальних озерах, где, кроме них, нет никакой рыбы, и которые нажирают за сезон свои килограммы на крупных, чуть ли не в ноготь, дафниях. Еще о чем-то.

– Ну, чего скажешь? – спросил дядя, когда движок уазика уверенно заворчал, а рычаг скорости вошел в положенное ему место без визга и скрежета.

– В автодорожный пойду, – уверенно заявил Пашка. – Понравилось с железяками. Здорово, когда они оживают.

– Это да, – расплылся в улыбке Федор. – Я заметил. Но до института тебе еще лет так с пяток, если не больше.

Да и то я бы посоветовал тебе отслужить сначала. Однако землю нужно топтать с умом уже теперь.

– А я разве без ума ее топчу? – надул губы Пашка и почесал свой уже тогда длинный нос.

– Как тебе сказать… – Дядька достал из пачки папироску и начал ее разминать толстыми пальцами. – Ты ж подрался вчера опять?

– И что? – мгновенно поджал губы Пашка и спрятал в карманы сбитые на костяшках кулаки.

– Из-за чего? – чиркнул спичкой дядька.

– Из-за дела, – отрезал Пашка.

– Дела бывают разные, – пыхнул в окно дымом Федор, заглушил движок. – Я бы не спрашивал, с кем не бывает, но так у тебя ж ссадины свежие. Каждый день свежие. Я даже поспорить уже могу: отпущу тебя на полчаса, да хоть за хлебом, – все одно синяк принесешь.

– Это ты не видел, какие у них синяки! – в запальчивости выкрикнул Пашка.

– Ну так ты хотя бы пометки делал, галочки на заборе. – Дядя улыбался, но глаза у него были жесткие. – Прикинь, сто галочек – посадил сто синяков.

Сотне маленьких негодяев. Каждому по синяку. Или полусотне, но по два. А они тебе только двадцать пять. В четыре раза меньше. Но тебе одному. И вот уже ты весь синий.

– Я не синий, – пробурчал Пашка. – У меня все быстро проходит. Утром уже буду в порядке.

– Вижу, – кивнул дядя. – Если бы ты ссадины свои не новил, я бы и не заметил, может. Под левым глазом синяк уже позеленел, а с утра только налился. Чего хотят?

– Обзываются, – отвернулся племянник.

– Как? – Дядя не отставал.

– Жидом называют, – буркнул Пашка.

– Смотри-ка! – протянул дядя. – А если бы тебя русским называли? Да хоть русаком? Обиделся бы?

– Почему? – пожал плечами Пашка. – Они все почти русские. Только Марат татарин. Да Витька цыган.

– А их обзывают? – прищурился дядя.

– Обзывали, – вздохнул Пашка. – Только толку мало. Марат сам смеялся, а Витька словно и не слышал. А уж когда вовсе донимали, просто говорил: «Цыган. И что?»

– И что? – повторил дядя.