Карантин

– И ничего! – в сердцах хлопнул приоткрытой дверью уазика Пашка.

– А ты, значит, заводной, – понимающе протянул Федор. – Смеяться не умеешь. Терпеть – тоже.

– Никогда не буду терпеть, – процедил сквозь зубы Пашка.

– Согласен, – задумался дядя. – Терпеть не нужно. Особенно тогда, когда есть такая возможность. Но иногда лучше перетерпеть. Понимаешь? Мудрее нужно быть.

– При чем тут мудрость? – не понял Пашка. – Меня дразнят!

– Нет, – помотал головой дядя. – Тебя называют. Обидно, но называют.

А ты превращаешь это в дразнилку. Они чиркают спичкой, а ты чиркашок подставляешь. Понимаешь?

– Я сразу бью, – жестко проговорил Пашка.

– А они? – прикрыл глаза Федор.

– Собираются кучей. – Пашка пожал плечами, потер содранные костяшки. – По одному никто не может справиться. Даже по двое. Зовут кого-нибудь постарше.

– А ты? – монотонно переспросил дядя. – Ловишь обидчиков поодиночке?

– Никогда! – воскликнул Пашка. – Я только отвечаю. Если с ними кто постарше, бью его.

Сразу. Я даже не бегаю за ними. Только если бросаются камнями…

– Да, – словно сам себе кивнул Федор. – Трудная у тебя жизнь. Но то, что ты не ловишь их поодиночке, хорошо. Хотя в том, что ты сказал, есть кое-что и плохое.

– Что плохое? – не понял Пашка.

– Ты сказал, что тебя оскорбляют, – заметил Федор. – Плохо, что ты так думаешь.

– И в чем я не прав? – поднял брови мальчишка.

– Они себя оскорбляют, – внушительно произнес дядя. – В собственный рот гадят.

А ты пытаешься подойти и поворошить у них во рту? Знаешь поговорку насчет того, что трогать не следует?

– Но я не жид! – почти закричал Пашка. – И уж точно не жадный. И не еврей.

– Ты уверен? – нахмурился дядя.

– А ты? – моргнул заблестевшими глазами мальчишка. – Ты же мой дядя.

– Еврей ли я? – задумался дядя и взъерошил рыжую с сединой шевелюру. – Федор Кузьмич Шермер? Не знаю. Тут ведь как. Дело ведь не в тебе, а в предках, а в них уверенным быть нельзя.

Ну на четыре колена я о своих предках и предках твоей мамки кое-что сказать могу. Евреев там вроде не было. Был прадед-немец. Вконец обрусевший немец, в котором уже немецкой крови едва ли была половина. Ничего от него, кроме фамилии, нашей породе не досталось. А что касается крови, у тебя пять по математике – посчитай, сколько процентов немецкой породы во мне?

– Пять или шесть, – наморщил лоб Пашка.

– А в тебе? – бросил окурок в окно дядя.