Оправа для бездны

Все-таки занозой сидело в сердце: не воин он все еще – так, переросток, как окликал его тот же староста. И здесь, в уютной долине между белыми стволами странных деревьев, не было ему места. Детишки реминьские забавлялись с ним, как с игрушкой, а вот родители их, хоть и раскланивались с ним и старательно растягивали губы в улыбке, все одно замолкали, едва приближался к ним чужестранец. И ладно бы продолжали болтать по-реминьски – все равно не понимал Марик ни слова, – так нет, словно медом губы склеивали, да так крепко, что у самого баль не улыбка ответная на лицо выскакивала, а гримаса.

С другой стороны, и родная деревня годилась только на то, чтобы показаться в ней при мече да в хороших кожаных доспехах, а то и в кольчужке, чтобы увидеть завистливые рожи сверстников и восхищенные – бальских девчонок. Впрочем, сверстники любую зависть с неприязнью смешают, а девчонки… Какие уж там девчонки, если сердце при одной мысли о сироте-дучке дрожью заходится? Что же это такое творится-то? И не так ли отец его к его же матери на дештской ярмарке пристал? Увидел, поймал жар в груди, пригляделся – да собственную жизнь на порог выложил, чтобы перешагнула красавица, в дом входя, да выйти уж не могла? Так нет еще у Марика ни порога, ни дома, ни меча – только жар тот самый, который жжет сладостно и тревожно. А ну как утихнет в разлуке? А ну как глаза у Оры погаснут, пока бродить будет неведомо где безусый полубаль, полу-неизвестно кто, не воин, не охотник, а так – юнец, приученный к лопате, а не к копью? Или рано он о доме задумался? Что там пригрезилось ему на берегу реки? А ну как не только умоется Оветта кровью, но и искупается в ней? А ну как смоет этой кровью и Кессаа, и Насьту, и Ору, и самого Марика? Что ж, выходит, нарушит он тогда слово, Анхелю данное? Ну так не нарушил пока…

– Заходи уж, – послышался мягкий голос.

Словно очнулся Марик – понял, что дергает он за медное кольцо, болтающееся над косяком, будит где-то в глубине дома протяжный звон и видеть не видит, что стоит перед ним мать Насьты и приглашает его в дом.

Вытер Марик некстати вспотевшие ладони о рубаху, поклонился реминьке и перешагнул через порог. За ним оказался длинный коридор, противоположная стена которого была на два локтя заложена короткими связками хвороста. По правую руку коридор обрезал плетеный полог, а слева тянуло дымом и запахом жареных орехов. Женщина поклонилась в ответ и протянула руку перед собой, показывая: иди туда, парень.