Калейдоскоп

Следы за их спинами уже практически слизала вьюга, да и сами путники с каждой минутой все больше становились похожими на два снежных холмика, сливаясь с ландшафтом. Ветер свистел и завывал на десятки голосов, с энергичностью буйнопомешанного меняя направление каждые несколько секунд и закручивая тонущие в пурге невысокие снежные смерчи. Все в этой картине – и безмолвная неподвижность пилигримов, и нескончаемое движение мертвой, но гиперактивной природы одним своим видом могло заставить даже стороннего наблюдателя ежиться от холода.

Вьюга натужно стонала, как страдающий от затяжной болезни человек на пике боли, как попавший в капкан зверь, находящийся на самом краю решения отгрызть себе лапу. Она все никак не могла справиться со вторгнувшимися на ее исконную территорию наглецами, желая забраться под их теплую одежду, облизать тела языком из ледяных игл, собирая капельки крови из мельчайших порезов. Хотела пожрать их, скрыть в своей белой пучине навек, похоронив под тоннами снега. Но путники не двигались с места, бросая ей вызов своим бездействием, и вьюга бесилась, не в силах победить.

Только изредка легкий поворот скрытой под глубоким капюшоном головы или покачивание плеч выдавали в фигурах двоих незнакомцев присутствие жизни.

В метре от них начиналось лето. Снежная тьма сменялась ярким солнечным светом жаркого июльского дня, а ледяная дюна резко оканчивалась обрывом, уходившим вниз под идеально прямым углом, и оголявшим ее многослойное нутро. Переход был таким разительным, что походил на диковинную декорацию для съемок фантастического фильма.

Местность внизу, у основания ледяного среза, не давала ни единой возможности сделать предположение о своем естественном происхождении. Ни морен, остававшихся за отступающим ледником, ни протяженных холмов, которые должны возникать параллельно направлению его движения, ни единого следа таяния и стока вод. Только невидимая граница и, примерно в десяти метрах внизу, мерно покачивающаяся под легким теплым ветерком трава.

Самый обычный сорняк, и пускай, но такой свежий, манящий своей чистотой и естественностью, что в него хотелось лечь прямо сейчас. Даже не лечь, а упасть, раскинув руки и не боясь напороться на осколок стекла или выброшенный бычок. Они принадлежали другому, худшему миру, в котором такая трава просто не могла расти. И ни одно лишнее движение не нарушало ее спокойствия и идеальности.

На ту сторону с ледника не проникала ни одна снежинка.