Восходящие вихри ложных версий

Пенсионер с собакой и человек, вооружённый пистолетом Макарова

На двадцать четвёртую квартиру указали в первый раз ещё в тридцать восьмой. Живёт, сказали, в двадцать четвёртой дядечка, пенсионер уж который год, с собакой каждый вечер гуляет, поздно и подолгу. Спускался Гвидон Тугарин ниже, расспрашивал всех, кого дома заставал, – и во второй, и в третий раз советовали ему в двадцать четвёртую заглянуть: пенсионер – собака – вечер-почти-ночь.

Некоторые слышали, как будто, выстрел, но кто значения не придал (автомобильный выхлоп, пуск из ракетницы), а кто и в постели уж был.

Всего-то двое и выглянули в окно, да у одного (одной) очков под рукою не оказалось, а другой не заметил ничего подозрительного – старушка только какая-то, очень древняя, брела через двор.

Собаковод из двадцать четвёртой оказался поджарым бритым стариком с буйно взвихрёнными длинноволосыми бровями.

– Здравствуйте, милиция, уголовный розыск. Тугарин Гвидон Антонович, – представился Гвидон, произнеся все слова голосом жизнерадостным, имя и отчество – особенно отчётливо.

 – Удостоверение вот, извольте взглянуть.

– Ладно, верю так, – ответил старик, не торопясь, впрочем, разлучить взгляд свой с фотоизображением Тугарина. – Удостоверения сейчас, конечно, надо бы проверять, да без очков не шибко углядишь… А вроде и похож.

Очков нет, а винные пары в наличии, отметил Тугарин и задумался, взвешивая перспективы предстоящего разговора.

– Сейчас развелось всяких атрибутов, жуликов, воров… Не сосчиташ, сколь их развелось, – заговорил старик.

Он будто ждал собеседника. – Не то что удостоверения – такие документы подделывают, что миллионы с миллиардами из банков ни за так вызволяют. В газетах же, по радиу пишут… Да ты сам знаш, раз из органов. Только надо же ведь…

Старик выбросил перед собою правую руку, с усилием соединил пальцы в кулак и потряс этим очень уж бледным сооружением словно бы и в кожу не завёрнутых костей.

– Что? – Тугарин подался чуть назад.

– Дак распустили… Рынок, говорят. Рынок? Ладно, согласен.

А эти-то все атрибуты, жулики всякие – зачем? Надо – ух-х! А нет жестокости – нет истории. Нет на нет.

– Пена, накипь, – покивал головой Гвидон – надо же поддерживать разговор. – Затяжная и мутная волна псевдорыночного процесса.

– Я же говорю: нет жестокости – нет истории…

Старик мог, очевидно, часами водить хоровод вокруг чахлого деревца личных жизненных впечатлений да идеологических отражений костров эпохи. Часами и в любой компании.