Восходящие вихри ложных версий

И отнюдь не в поисках уютных объяснений мира – скорее, наоборот.

– Соседи говорят – собака у вас шикарная. Так? – Тугарин предпринял попытку скорректировать разговор.

– Я – Оборкин! – воскликнул старик. – Меня все соседи знают и уважают. Никто плохого не скажет. И власть должна, чтоб её уважали… добиваться. Я кто? А меня уважают. Я же никто. Я – писсионер, никто!

– Звучит-то как миссионер.

– Нет, писсионер.

Последнюю стопку Оборкин намахнул, вероятно, перед самым его приходом, решил Тугарин, заметив, что язык собеседника стал несравненно чаще спотыкаться о корявые пни редкозубья.

– Что-то собаку вашу не вижу.

– Собака? Это сынов пёс. Джонни-иностранец. Щас мода на их. Я вечером его забираю и – до утра. Он мебеля, зараза, грызёт. Щас за ним собираюсь. А днём он у них барахло стережёт. У меня-то кого тащить? У старика. Старуху? Дак… Это по молодости, бывало, сам не свой… Поглядел кто – и-и-и-у-у-у!.. Строгий был. Всё одно ведь гуляла – потом уж узнал. Был там один…

– А вчера долго с собакой гуляли вечером?

– Вчера? – Оборкин замолчал, чтобы попробовать сориентироваться во времени.

 – Вчера что было? А! Вчера и не погуляли толком. Выскочил какой-то… Да, выскочил да и давай собаку бить. Я говорю: ты собаку не трожь – она денег стоит. Бо-о-ольших денег. Тыщи за неё были дадены.

– А выстрела не слышали?

– Нет, до стрельбы дело не дошло. Я ему говорю: ты пистолет свой убери, не испугаш. Я – Оборкин! А он – это газовый пистолет.

Ка-ко-о-ой там газовый! Я в ВОХРе не работал, что ли? Макаровский-то пистолет я отличу уж как-нибудь, не слепой…

– В котором часу это было?

– Дак… Как обычно, полдвенадцатого стукнуло, я и стал собираться.

– Приметы его запомнили?

– Приметы? – Оборкин тяжело задумался. – Прямо скажу: такой убьёт – не моргнёт.

– Возраст, рост, телосложение?

– Темненько было.

– Пистолет же вы заметили.

Гвидон Тугарин применяет методы личного сыска

Тугарин вышел из подъезда и с удовольствием вдохнул нагретый продолжительным днём воздух.

Звуки города, по-прежнему живые и беспокойные, жгуче-контрастно накладывались на грядущий покой ночи, который с непоколебимым и ненарушимым упорством снимал тревогу с неугомонных источников звукового давления.

Гвидон, утомлённый трудами целого дня, не имел ни сил, ни желания противиться пленящему состоянию туманной рассеянности. В ином мире времени нет, оно стоит на месте.