Чертобой. Свои среди Чужих

Потери?

– Двадцать две машины. Три экипажа так и не катапультировались.

Александр Николаевич нахмурился. Хоть и привык за долгие восемьдесят лет непрекращающейся войны к тому, что с заданий возвращаются не все, но людей жалко. И не только людей – экипажи истребителей земного флота состояли из человека и зверя. Последние, в силу лучшей реакции и чуть больших способностей к телепатии, почти всегда являлись пилотами. Редкие исключения, такие как сам адмирал или знаменитый Белый Зверь, летавшие в одиночку, лишь подтверждали общее правило.

– Вечная память им, Серега…

Младший брат опять кивнул и продолжил:

– Орбитальные крепости, все двенадцать штук, подавим в ближайшие дни.

– Обещаешь? – Командующий забарабанил пальцами по столешнице.

– Там тупая и безмозглая автоматика. Ты же знаешь, что «хозяева» не любят рисковать собственными задницами.

– Угу, – согласился старший.

Он хорошо помнил мясорубку на самой первой планете, куда земной флот пришел с акцией возмездия.

Десант умылся кровью, встретив отчаянное сопротивление, но среди оборонявшихся оказались лишь роботы и боевые машины, пилотируемые клонированными бойцами, из многочисленных колоний противника. И ни одного жителя метрополии… Их так никто и не видел – в мозгах захваченных живыми пленных стоял мощнейший блок, а потом, после бомбардировки, допрашивать стало некого. Земляне ушли на поиски очередного вражеского логова, оставив после себя запекшуюся пустыню.

– Высаживаться, надеюсь, не планируете?

– Чтобы императрица за непослушание уши оборвала?

– Она может… – Вице-адмирал и генерал-майор рассмеялись – старшая сестра не посмотрит на чины и эполеты, они для нее всю жизнь остаются младшими, которых обязательно нужно воспитывать. – Так что никаких десантов.

– А если…

– Постарайся обойтись без «если». Хватит воевать… Не мы начали, но нам эту войну заканчивать.

– Уничтожением противника?

– Врага, Серега… врага!

Земля.

Императорская резиденция «Дуброво». 3 августа 2103 года

Молчание иногда говорит больше слов. И чаще всего – откровеннее. Сейчас в нем грусть и горечь, чуточку ослабленные терпким привкусом времени. Грусть и горечь, которые чувствуются на пересохших губах и не смываются маленькими глотками старинного коньяка.

И тишина. Пение жаворонков в выцветшей синеве и стрекотание кузнечиков не нарушают ее, они часть той тишины.