Хроники Януса

Будучи скромным по своей натуре, он никогда бы сам не сказал об этом. Я прошу его позволить раскрыть согражданам то, что он сказал мне, ибо это действительно важно, – добавил я, сделав вид, что мне, тайному римскому советнику, и впрямь нужно его соизволения.

И я вопросительно посмотрел на него под одобрительные возгласы. Набатеец в ответ бросив короткий настороженный взгляд, бегая глазами и не понимая что же я замыслил, закивал.

– Ахаб сказал мне следующее «я был скромным чужестранцем, когда приехал сюда, но Рим стал моим домом.

Боги Рима стали моими богами, а люди Рима – моими согражданами. Сегодня священный день Сатурналий, когда все мы делаемся равны перед божественным роком. День равновесия в природе и в людских сердцах. Этот день не должен быть омрачён тяжбами и скорбью. В этот самый день я хочу принести жертву. Моя жертва будет такова, что я облегчу бремя вот этого славного солдата и патриота отечества, о делах которого я не ведал. Я уменьшу ему долг вдвое и продлю ещё на год».

Таверна взорвалась восторженными криками…

Я опять посмотрел на него.

– Да-да… именно так я и сказал, – поддакнул набатеец.

Марк Деций поднял голову, не веря тому, что он только что услышал.

– О, это речь достойная латинянина, – послышалась реплика из толпы.

– Милосердный Ахаб! – воскликнул один из его дружков.

– Благочестивый Ахаб! – поддакнул другой, зевая, разбуженный возгласом первого.

Люди подходили и похлопывали его по спине.

– Уж кто-кто, а я-то давно знал, что этот меняла не так прост, – гнусаво изрёк пожилой римлянин, прищурясь и потрясая перстом.

 – За маской простачка прятался мудрый лис. Клянусь Диоскурами, Риму нужны такие люди!

Послышались рукоплескания. Ахаба распирала гордость.

– Конечно, друзья мои, конечно… всё правда, я такой и есть… но не стоит благодарности! – бормотал он, рассеянно раскланивался с правдоподобной скромностью. Он мгновенно перевоплотился и теперь был подобен греческому актёру, чей образ по воле Мельпомены вдруг стал им самим – муза подменила его прежнее естество и отчасти повредила его разум.

И даже ревнивая супруга смотрела теперь на Ахаба с восхищением и готова была простить ему всё, ибо после моего рассказа в её подведённых сурьмой глазах стал проглядывать огонёк гордости за неверного мужа и желание хоть быть как-то сопричастной к римской истории.

Я сделал знак успокоиться.

Толпа замолчала. Я повернулся к солдату.

– Марк Деций, – торжественно произнёс я.