Догмат крови

Местные жители определенно удостоверяют, что убит Андрей Ющинский, незаконнорожденный сын некой Александры Приходько. В Софийское духовное училище, где он воспитывался, отправлен городовой на предмет выяснения возраста и обстоятельств исчезновения их ученика. Кстати, вот еще одна свидетельница рвется, – прибавил околоточный, показывая на женщину, которую городовые не пускали к пещере.

Женщина, перехватив взгляд пристава, ловко выскользнула из-под локтя полицейского и оказалась перед начальством. По развязанным ухваткам ее можно было принять за типичную обитательницу киевского предместья.

Но своей одеждой – длинным приталенным дипломатом – она отличалась от лукьяновских мещанок. Лицо ее было и вовсе необычным для здешних мест, матово-смуглым, цыганистым.

– Хочу засвидетельствовать, – бойко сказала женщина. – Если в пещере Андрюша, я его мигом узнаю.

– Хлопца уже опознали, – отозвался околоточный.

– Не случилось ли ошибки, – настаивала женщина.

Пристав, поняв, что любопытной особе было до слез обидно прибежать к шапочному разбору, когда полиция прекратила доступ к телу, сделал разрешающий жест.

Женщина мгновенно исчезла в пещере. Спустя несколько секунд раздался ее голос.

– Точно он, Андрюшенька бедный!

– От оглашенная, погодь, – увещевал ее городовой, полезший за ней со свечой, – як ты тут бачишь в темноте? Дай посвечу.

– Вижу, вижу! Без сомнения Андрюша!

– Тьфу, балаболка, – ворчал городовой, вылезая вместе с женщиной, – тильки полицию беспокоит.

Женщина набросилась на городового.

– Выбирай выражения! Перед тобой не деревенская баба, а жена почтово-телеграфного чиновника. Я опознала мальчика по вороту рубахи. Там крестик белый, крестик красный. Я у Андрюшиной матери образчик брала, чтобы своему сыну на тот же манер вышить. Женька мой с Адрюшей были первыми друзьями.

– Ваше высокобродь, разрешите доложить, – старший городовой Осадчий с таинственным видом наклонился к уху пристава. – Так што я эту особу знаю. Неодобрительного поведения.

– Кто здесь на Лукьяновке одобрительного? – рассеяно отозвался пристав.

Он прислушивался к разговору двух лукьяновцев и постепенно наливался гневом. Лукьяновцы стояли неподалеку от него, опершись на лопаты, и вели между собой приглушенную беседу.

– Пасха через двадцать дней, – вздыхал один.

– Точно, Пасха, – вторил ему другой.

– Геть, мерзавцы! Подберите свои поганые языки! – налетел на них пристав.

– Мы, вашбродь, ничего не знаем, – испугано оправдывались лукьяновцы.