Чаша Одина

 – Плачь, Сигрид, моли о пощаде!

– Я обещала не плакать, – гордо вскинув голову и без страха смотря в глаза своего врага, заявила Сигрид. – А пощада… Тебе, мне кажется, она нужнее.

В её руке невесть откуда возник тонкий стилет – подарок мужа, привезённый им из похода на юг. Рагнавальд удивлённо вскинул брови.

– Ты хочешь убить меня этой игрушкой?

– Я бы перегрызла тебе горло зубами, если бы смогла, – прошипела Сигрид. – Но я знаю, что это не в моих силах. Зато я могу кое-что другое.

– И что же? – саркастически хмыкнул Рагнавальд.

– Не достаться тебе!

И, повернув кисть, она решительно вонзила стилет себе в грудь. Брезгливо пнув уже бездыханное тело, викинг плюнул и вышел из скали во двор.

– Поджигай! – приказал он своим людям и, не оглядываясь, зашагал к берегу, на гружённый ворованным добром драккар…

* * *

…Ингард открыл глаза, но ещё какое-то время оставался недвижим. Этот сон, пробудивший воспоминания двенадцатилетней давности, вывел его из равновесия, всколыхнув что-то в, казалось, навек загрубевшей душе.

Он и сам не знал, как ему удалось выбраться из охваченного пламенем скали. Таким – обожжённым, полузадохнувшимся от дыма, – его и нашёл Кьятви, двоюродный брат Сигрид. Состояние Гейра было столь ужасным, что Кьятви даже не был уверен, выживет ли он, и всё же отвёз племянника в Хардаланд, в свое поместье Утстейн, где отдал его на попечение старой ведуньи Астрид. Целый месяц Ингард прометался в горячке, находясь на грани между жизнью и смертью, и всё время Астрид не отходила от него, меняя лечебные компрессы и отпаивая травяными отварами.

Она была упорна, эта женщина, посвятившая свою жизнь богине Эйр[5 - Эйр – богиня врачевания] и заплатившая за свое умение врачевать огромную цену, ни разу не выйдя замуж. И Гейр благодаря её усилиям удержался на границе между Мидгардом[6 - Мидгард – «Срединный двор», мир людей] и призрачным царством Хель[7 - Хель – дочь Локи, бога хитрости и коварства, ставшая правительницей Нифльхейма, мира мёртвых] и пошёл на поправку. Но, даже когда телесные его раны затянулись, душа его так и не вернулась к жизни, оставшись в Мёри, на пепелище родного дома. И хотя Кьятви относился к нему как к родному сыну, Ингард рос замкнутым, молчаливым ребёнком, в глазах которого всё время клубилась чёрная мгла, пугавшая окружающих и заставлявшая их постоянно быть настороже.