Франкенштейн 2033

Близкий к полному разочарованию, как некогда Штирлиц к провалу, он смотрел теперь только на дверь. Он ожидал, что вот-вот, быть может, эта проходящая мимо фигура зайдёт-таки внутрь, но никто не заходил, и он перебрасывал последнюю надежду на следующую…

– Молодой челове-ек, – дотянулся до него тонкий распев.

Хипстер поднял голову, как непосильный предмет. Перед собой он обнаружил задорное лицо с поднятыми в недоумении бровями и немую просьбу о внимании к словам. Он подумал, что, должно быть, пропустил что-то.

Пятна, блёстки, перья, следы каблуков – Наливайка оторвалась от столешницы и чуть отклонилась к пульту управления, чтоб убавить громкость.

Музыка стала значительно тише. И свет общий погас. Уютно так сделалось, хоть плачь. Вечер, наконец, показал себя близким другом с чистым носовым платком и предложил последнему гостю утешение. Тот поджал было с сомнением губы да взял от безысходности и согласился – ножка бокала с состарившейся уже «Маргаритой» сама припала ему в руку.

Близорукие очи нырнули в мутные, белёсые глубины напитка, словно за истиной. Губы выдвинулись, чтобы принять её как лекарство и передать по сосудам к сердцу и голове, но голова у хипстеров сама себе на уме – в лекарстве она заподозрила предательство ЗОЖ, и порция осталась на месте. Эту дважды отверженную, трижды никому ненужную ёмкость ловко подцепила хозяйка барных угодий и с высоты приподнятого локтя произнесла, будто тост прочитала:

– Да не придёт она уже, приятель, всё.

Успокойся и давай как-то поживее.

Демонстрируя наглядно, что вкладывают девушки в призыв «Поживее», она отправила сто пятьдесят миллилитров коктейля в рот себе одним махом и только поморщилась, выдохнув тёплые спиртовые пары.

– За счёт заведения, – пояснила она на случай, если обольститель окажется жмотом.

А тому и в самом деле стало жалко. Не для неё, Наливайки, наливалось! Спутанные брови полезли на лоб, воспалённые веки хлопнули с подмоченным звуком, и губы, дрожащие от возмущенья, заходили ходуном, как у выловленной рыбы.

Он явно силился что-то сказать, но сказать ему ничего не позволила то ли робость, то ли растерянность, то ли конфузия в чувствах. Одиночество, в узлах которого он, судя по всему, завяз настолько, что утратил даже навык разговора, не отпускало его. А впереди ещё целая ночь такого одиночества и, судя по растоптанному бессонницей лицу, очень длинная.

Наливайке сделалось неловко.