Слуги Карающего Огня

Луня стряхнул с себя оцепенение, отбросил лежащий на груди лук, и стараясь не глядет на зловещую фигуру, черным силуэтом маячившую в стороне, принялся высекать искры и раздувать трут.

Вскоре от трута занялась свернутая в шиш тряпица, и с этим подобием факела Луня шагнул к волхву, мельком все же глянув на ночного гостя. Глянул и отшатнулся – не человек вовсе пришел ночью к их стану!

Космами висели на голове свалявшиеся волосы, кожа лица полопалась, синими струпьями обвисла, сочилась сукровью.

Губ не было вовсе, а желтые длинные зубы торчали вперед, как у лошади.

Обрывки одежды, заляпанные бурой кровью и грязью, едва прикрывали вздутый черно-синий живот, кривые ноги переминались, готовые в любой момент шагнуть вперед, но страшнее всего были руки – скрюченные пальцы с длинными, обломанными желтоватыми ногтями, протянутые к людям, готовые вцепится в живую плоть, рвать, терзать ее…

– Да свети же, не стой, как истукан! – зло крикнул на Луню Шык, на ощупь разбираясь в своем чародейском хозяйстве.

Луня стряхнул с себя оторопь, сунул факелок под нос волхву, а левой рукой сотворил защитный знак от дрогов, духов, что насылали боязнь – уж больно страшным было топтавшееся в трех шагах чудище.

Шык наконец нашел то, что искал. В пляшущем свете догорающей уже тряпицы тускло блеснул лезвием короткий, узкий нож. Волхв повернулся к темной фигуре, шагнул на встречу, брезгливо, но проворно уклонился от протянутых лап и ударил ножом чуть ниже торчавшей Луниной стрелы.

Дико, жутко завыл пришелец, застонал, завизжал – и обвалился на землю, словно мешок с костями.

– Все! – выдохнул Шык, выдернул нож из груди убитого, воткнул несколько раз в землю, очищая лезвие, кивнул Луне:

– Разводи костер, погребать его будем! Дров поболе, да посуше! Не боись, ходи в темноте спокойно – эта тварь тут все живность распугала!

Долго ходить за дровами и не пришлось – у берега ручья, что журчал в ста шагах от стана, росла целая рощица диких яблонь.

Луня споро нарубил здоровенную охапку узловатых ломких сучьев, поднялся на пригорок, где Шык сидел над мертвым телом и вел тягучую древнюю песню, провожая душу во владения Мары…

Погребальный костер сложили, как положено, челном. Труп жутко вонял тухлятиной, словно умер человек давно, но злая воля не давала покоя плоти и костям, таская его по здешним увалам.