Десантники не сдаются

 – Бруевич закряхтел, как старый дед, и приподнялся на лавке, по ходу легонько шлепнув Наташку по округлому заду. – Палыч, если бы ты только знал, от чего меня отрываешь...

– Плохи дела, Алешенька.

– Что случилось? – встревожился Бруевич, вдруг поняв, что голос у третьего члена их научной группы доктора математических наук Панина потерянный.

– Галустян...

– Что Галустян?

– Он умер.

– В смысле?

– Он умер. Погиб. Покончил жизнь самоубийством. Наглотался снотворных таблеток. Достаточно?

– Так, Палыч.

Успокойся и не кипятись... Ерунда какая-то. Как Галустян мог покончить жизнь самоубийством? Сейчас, когда все на мази?

– У него спроси! – По голосу Панина ощущалось, что в его душе трепетала, как птица в клетке, пытавшаяся вырваться на простор истерика.

– Так... Успокойся... Успокойся, – как заклинание повторял Бруевич. В предбаннике было жарко. Но в груди возник сквознячок. Холодный такой сквознячок, от которого замерзает сердце. – Я сейчас собираюсь и еду... И мы что-нибудь придумаем.

– Что мы можем придумать?

– Так. Успокойся, – то ли себе, то ли собеседнику сказал Бруевич. Дал отбой. И присел на лавке, замерев и тупо уставившись в дощатую стену, на которой был зачем-то накрепко прибит барометр.

Девушка настороженно погладила его по плечу.

– Ну, котик, чего случилось?

Он не ответил.

– Чего киснешь, красавец?.. Ох, какой хмурый. Сейчас мы тебя успокоим. – Она потерлась голой грудью о его плечо.

– Извини... У меня... У меня друг умер.

– Как умер?

– Отравился.

.. Или отравили...

– Отравили?! – изумленно ставилась на него девушка.

– Да... Но это начало. Всех нас перебьют... Я как чувствовал...

Он начал одеваться.

– Надо ехать... Надо...

Девушка смотрела на него, как на психа...

– Извини, крошка, – застегнув рубашку, кинул он ей. – Пока.

Он вышел из бани, согнувшись от удара мокрого снега. С утра зарядил этот снег, будь он неладен. И тучи – низкие, давящие. Куда подевалось вчерашнее солнце?

* * *

– Люблю огонь, – сидящий на корточках молодой, плечистый чеченец с наивным дурашливым лицом ткнул кочергой в уютно потрескивающие в камине поленья.

 – В горах огонь – тепло, хорошо... И редко.

– Почему редко? – спросил Влад, комфортабельно устроившийся в плетеном кресле с мягкими подушками.

– Огонь – нельзя. Самолет прилетит. Вертолет прилетит. Снайпер ударит... В спальный мешок спишь. Там хорошо. Тепло. Но огонь лучше.

– Долго воевал?

– С тринадцати лет. Отец воевал...