Анна Австрийская. Первая любовь королевы

При прикосновении руки, сладострастно сжимавшей его руку, молодой принц почувствовал, как жгучий трепет пробежал по всему его телу; но это не придало ему мужества, и он все робко потуплял глаза. Она же смотрела на него исподтишка и, наслаждаясь замешательством принца, не хотела прекращать его. К чему ей было торопиться?

– Итак, принц, – сказала она, лаская его голосом и глазами, – вы и сегодня не пришли бы ко мне, если бы не встретили моего дядю? Бедный дядя! Стало быть, вы считаете его очень страшным человеком?

– Но что сказал бы кардинал, если бы нашел меня здесь, возле вас?

– Что сказал бы? Что ему говорить? Его преосвященство счел бы за честь ту милость, которую ему сделал брат короля, посетив его жилище.

Мог ли он думать, что вы ведете себя дурно со мной? Разве мы поступаем дурно в эту минуту?

– Конечно нет, – сказал Гастон, покраснев, потому что ему хотелось поступить дурно.

Но, к несчастью, он не смел.

– Если бы нам захотелось, – продолжала ханжа смиренным тоном, – мы были бы должны поскорее прогнать эту мысль, как дьявольское искушение.

Я уже почти не женщина, потому что дала обет принять, как только сделаюсь достойна, суровую жизнь кармелиток. А вы, хотя уже великий принц, по летам еще ребенок.

Обиженный Гастон поднял голову. Это слово кольнуло его, как шпоры.

– Боже мой, герцогиня! – сказал он, ища пальцем усы, которых еще не было. – В нашей фамилии дети родятся взрослыми. Вспомните-ка моего благородного отца, короля Генриха.

– Ах! Ваше высочество, – сказала герцогиня с жеманным видом, который восхитительно к ней шел, – я надеюсь, что вы не во всем похожи на великого Беарнца.

Король Генрих IV, говорят, любил всех женщин.

– Разве он поступал дурно, герцогиня?

– Фи! Какой ужас! И кажется, всех вдруг. Если бы он еще любил их одну после другой! – прибавила герцогиня со снисходительной улыбкой.

– Мне хотелось бы подражать ему.

Она пыталась покраснеть, оттолкнула руку принца, которую все еще держала, и отодвинулась в глубину дивана.

– Не говорите этого, – сказала она, потупив глаза. – Вы заставите меня жалеть, что я желала вашего присутствия, а я думала, что вы так благоразумны!

– Я слишком благоразумен, – отвечал Гастон, который, не находясь уже под огнем взглядов, нагонявших на него такую робость, несколько ободрился и начал спрашивать себя, не пора ли исполнить совет кузена Монморанси, храбро потушить свечу и с помощью темноты очертя голову броситься в битву.