Одержимый

Так и вышло, что Анаис поведала о своих горестях единственному человеку, на которого могла положиться. Единственной во всем белом свете душе, которой безгранично доверяла. И, как всегда, он, Линдсей, ждал Анаис в конюшне, держа уже оседланную для нее лошадь и терпеливо всматриваясь в даль в надежде увидеть знакомый силуэт.

Рыдая, Анаис упала в его объятия – точно так же, как много лет назад ее мать упала в объятия своего любовника. С Линдсеем было так спокойно, так безопасно… Он прижимал Анаис к себе, позволяя ей орошать горькими слезами свою рубашку.

Тогда ему было восемнадцать. Уже больше мужчина, чем мальчик. Линдсей мог запросто оставить ее одну: в конце концов, Анаис еще считалась ребенком, даже в свои шестнадцать лет. Но он не ушел, не бросил, и бедняжка отчаянно цеплялась за него, как плющ – за стены ее дома, а верный друг продолжал утешать, поглаживая ладонью. Даже сейчас Анаис могла вспомнить это сильное, теплое прикосновение к своей спине.

Доверив свои беды Линдсею, Анаис избавилась от терзавшей душу боли, но осознание того, что холодная и безжалостная кровь матери течет в ее венах, всегда приводило ее в ужас. Минули годы, но Анаис по-прежнему не могла с этим смириться.

Она не хотела превратиться в собственную мать. Она никогда не станет такой, как мать, поклялась Анаис, слушая, как лорд Уэзерби изрыгает свой яд. И этот яд, к несчастью, был абсолютной правдой – она точно это знала.

– А что именно ты так не хочешь слушать, мой мальчик? – усмехнулся отец Линдсея, отвлекая внимание Анаис от желваков, яростно заходивших на лице возлюбленного. – Что приводит тебя в такое бешенство? Тот факт, что я не выношу эту маленькую сучку, которую ты называешь своей подругой, или то обстоятельство, что я когда-то засадил ее матери?

– Прекрати! – негодуя, потребовал Линдсей.

Но лорд Уэзерби лишь мерзко захихикал и похлопал сына по плечу:

– Не стоит корчить из себя благородного, сынок.

Ты сам понимаешь, что далеко не такой. Я знаю все о тебе и твоих привычках. Итак, скажи же мне, каково это: ощущать, что ты – весь в отца, в свои двадцать девять перетрахал всю округу!

– Тридцать, – резко бросил Линдсей, потянувшись за своим пиджаком.

– Ты это о чем?

– Мне исполнилось тридцать в прошлом месяце. Но разумеется, я и не надеялся, что ты об этом вспомнишь.