Обманутая

Помимо того, что он жил в постоянном страхе перед мнимой опасностью, очевидно, ему было свойственно предвидеть худшее и с недоверием воспринимать любые слова.

– Это будет не проходной фильм, – сказал Джонас, – а полновесная история, и спешка тут ни к чему.

– Но мы же будем на связи? – удостоверился Хамза.

Наверное, мысль о том, чтобы месяцами торчать в своей мансардной комнатке и томиться в неведении, была для него невыносима. Джонас мог его понять.

– Само собой. Ничего не произойдет без вашего ведома.

Вы же центральная фигура происходящего!

Это была невинная ложь. Никто в киностудии не воспринимал Хамзу Халида как центральную или хотя бы важную фигуру. Он продал им права на экранизацию своей истории – и потерял для них всякое значение. Более того, было бы лучше, если б он вообще держался подальше. Так же обстояло с авторами, чьи книги брались экранизировать киностудии: они жаловались на малейшие изменения, вечно пытались что-то изменить и действовали всем на нервы. Хотелось, чтобы они просто угомонились и никуда не лезли.

Но, как правило, их не так-то просто было утихомирить или даже припугнуть. Однако в случае с этим напуганным, живущим на грани нервного срыва беженцем все обстояло иначе. До него вообще никому не будет дела. Джонас подозревал, что он, вероятно, был единственным, кто из жалости по-прежнему с ним считался. Он же предвидел, что Хамза прицепится к нему клещом. И если все это выльется в горькое разочарование, Джонас станет свидетелем настоящей драмы.

Он отмахнулся от этой мысли.

Еще рано судить, все слишком неопределенно. Пока бессмысленно раздумывать над возможным развитием событий.

Слова о центральной фигуре несколько приободрили Хамзу, в глазах появилась слабая надежда. Он допил кофе, снова торопливо огляделся и произнес:

– Я рад, что мы увиделись.

– Да, я тоже, – ответил Джонас.

Он подозвал официантку, расплатился за себя и за Хамзу и пообещал, вставая из-за стола:

– Я с вами свяжусь.

Хамза тоже поднялся. Джонас заметил, что он может стоять только ссутулившись.

Ему невольно подумалось о перенесенных иракцем пытках. Тот мир был так далек от его собственного, невообразимый и непонятный… На мгновение ему стало совестно.

На улице они распрощались. День стоял пасмурный, но в воздухе чувствовалось тепло. Джонас посмотрел вслед медленно ковыляющему Хамзе.

И направился к своей машине.

Еще две встречи. А после можно ехать домой и, собственно, приняться за работу: писать сценарий.