В случае смерти разбить

– Помнишь, Бурчало рассказывал про ангела, который умер? – упрямо говорю я, пряча сложенные ладони между бедер. – Он подлетел слишком близко к луне, она опалила крылья, и…

Елири вздыхает. Выходит что-то типа "хо", половинки слова, и я чуть не продолжаю. От пронизывающего ветра болит голова.

– Это не ангел был, а человек. Его звали Икар. И он подлетел не к луне, а к солнцу, – Елири наставительно поднимает было вверх палец, но тут же прячет его обратно в кулак. – Меньше надо на уроках в страшный суд играть.

Эх, а я-то ее развеселить пытался. Елири обычно так смеется с моей неучености, а тут нахмурилась. Выходит, холод хуже любого демона? Я примирительно бодаю ее плечом.

– Конечно человек, я же пошутил. Вот чего понять не могу: зачем человеку крылья?

Елири смотрит на меня, и ее лицо внезапно светлеет, будто на него падают желтые блики. Вообще, странно видеть у нее человеческое лицо. Я невольно трогаю свое – нос, щеки, лоб. Там, где касаюсь, будто остаются покалывающие отпечатки.

Не надо было нам это все делать. В горле почему-то будто камень появляется. Я часто-часто моргаю, пока странное чувство не пропадает.

– Были бы у меня крылья, я бы взмыла высоко-высоко и улетела домой. И тебя бы унесла. – Елири мечтательно прикрывает глаза. – Может, тот человек тоже хотел домой?

Я качаю головой. Кто их, людей, знает.

Молчу и представляю: золотистые лучи, вспыхивающие на крыльях за спиной тонкой фигуры, продолжающей тянуться выше и выше, пока красный шар не заполняет ее всю.

В школе говорят, что так нельзя. Человек не должен быть ангелом, как ангел – демоном. Мы все рождаемся для своего замысла.

Я смотрю на свои руки: бледная кожа, синие узоры вен, покрасневшие ладони.

А нам, нам почему можно тогда быть – человеком?

Вдруг становится как-то по-особенному холодно. Будто я сам – вместилище ветра. Передернув плечами, выкидываю все из головы и, жалея, что не могу как обычно выразить поддержку и участие особым ритмом сияния, пытаюсь улыбнуться:

– Елири, давай сыграем? Ну, в страшный суд, ес… нас же ищут, скоро найдут, – "если" чуть не слетает с моих губ.

Давлю его – остается привкус горечи.

Елири тоже растягивает губы, и я вздрагиваю не от холода. Она похожа на мертвого человека. Белая-белая и вся твердая, как камень. Выбросив вбок руку, я прижимаю ее к себе, так, что она наполовину садится на мою правую ногу, и свободной рукой расчищаю землю от листьев. Пахнет тяжело, прогоркло и будто гнило.