В случае смерти разбить

Надо же, не думал, что умеет, и что смеяться можно так горько. Когда успокоился, вытащил пачку сигарет из конфиската прямо через окно. Протянул Джеку немного помятый Винстнон:

– Сигареты за историю. Все справедливо.

Джек покачал головой. Пророк впервые мог точно предсказать чужие слова, потому не дал им появиться. Подошел ближе с таким чувством, будто подходил к самому сердцу катастрофы вместо того, чтобы бежать прочь.

Сказал:

– Ты слышишь, как бьется мое сердце? Нет? А я слышу. Каждое чертово мгновение слышу и, наверное, не перестану.

Сказал:

– Я всегда был рыжим, сколько себя помню. И любопытным. А крылья мне не так уж и нравятся, никогда не умел ими пользоваться. Так что тебе придется раздобыть еще одну тыкву.

Сказал:

– Говорить с тобой – как смотреться в зеркало.

Джек вздохнул, и уголки его губ поползли вверх:

– Тогда ты такой же дурак, как я.

Думал – сейчас пошлет, но почерневшие пальцы царапнули обертку и сомкнулись на пачке сигарет.

Демоны и кошки

Пахнет воском и плесенью.

Верунчик лежит и думает, как же глупо. Учиться на филологическом только ради того, чтобы понимать, как коверкает латинские слова фигура в черном балахоне. Из-под складок ткани виднеются носки белых кроссовок, покрытых слоем подвальной пыли. Мог бы хотя бы ботинки обуть, чтобы все не напоминало картинку из сборника анекдотов. Даже ее имя – не Вера, Верочка или, подумать только, Вера Николаевна, а куцое Верунчик, которым ее с детства неизбежно начинали звать все новые знакомые.

Будто печатью на лбу: шлепать тебе ценники и картошку фасовать, как ни крутись. Разве жертвы не должны быть красавицами с тонкими запястьями и шелковистыми волосами, а не толстухами, пропахшими луком и морковью вместо духов? И звать их должны Элена, Ванесса или хотя бы Лариса, но уж точно не Верунчик. Всегда думала, что уж с ней-то ничего странного не случится.

Время от времени с потолка сыпется штукатурка, будто наверху кто-то отбивает чечетку. Потолок так близко, что можно разглядеть паутину и трещины.

Как крышка гроба. Эта мысль холодком оседает на затылке, но Верунчик почему-то смеется, прямо так, сквозь заклеенный рот. Звука почти не слышно, но кажется, что огоньки длинных свечей, расставленных вокруг, слабо колышутся. Если бы не их мягкий свет, в этом полумраке ничего бы не было видно. От ее глухого смеха фигура сбивается. Из-за капюшона не разглядеть лица, но Верунчику хочется думать, что там хотя бы на мгновение отразился испуг.