В случае смерти разбить

Даже на то, чтобы выдохнуть, сил не остается: просто сидит и смотрит, как он плавно движется, как красиво бугрятся под шкурой мышцы и будто горит под светом люстры мех. А потом просто закрывает глаза. Но боль не приходит, только грузно падает на пол что-то тяжелое и тепло касается ног прямо через ткань носков. Верунчик сидит и смотрит, как тигр трется о нее своей массивной головой и глухо ворчит, и думает, как же это все прекрасно и глупо. Но больше прекрасно.

А еще – что демоны совершенно не разбираются в кошках.

Хранитель вещей

В дверь стучат.

Я встаю и почти вслепую открываю ее. Обычный утренний ритуал. Старуха в желтых резиновых сапогах и с «шапкой» седых кучерявых волос входит внутрь, привычно переступив порожек и принеся с собой предрассветную прохладу. Она всегда делает две вещи. Первая – отдает мне бутылку утреннего тумана, который развозит по поселку каждый день. И вторая – спрашивает, как суд. Это уже вошло в привычку. Причина суда – маленькая рыжая такса – путается под ногами. Пять лет назад мне отдал ее на хранение старухин внук.

Четыре года, одиннадцать месяцев и ровно две недели назад он умер.

Я не ходила на слушания этого дела ни разу. Уверена, старуха тоже не ходит. Суд ничего не может сделать – оставленное на хранение может забрать только оставлявший или тот, кого он укажет. Уезжая в отпуск, мальчишка не знал, что разобьется в аварии и не вернется – не хотел тревожить бабушку и оставил пса мне. Его смерть была быстрой, как вспышка, и горькой от сожалений. Я всем сердцем хочу отдать старухе последнее, что осталось от ее внука, но контракт связывает меня по рукам и ногам.

И мы обе это знаем.

Такса ластится, и старуха гладит ее по голове и бокам, треплет по животу. На самом деле она приходит, чтобы просто с ней увидеться.

Восходящее солнце подсвечивает край деревянной рамы. Я завариваю кофе и выливаю туман в кружку, пока не испортился. Он падает серебристой шапкой, разливаясь в воздухе запахом жженого сахара, – выпиваю залпом, пьянею – и сразу же трезвею.

Старуха еще раз проводит морщинистой рукой между длинных ушей и уходит, остановившись в дверях, чтобы пригрозить отсудить у меня не только таксу, но и все остальное.

Как и всегда, мы одновременно смеемся. У меня нечего отсудить – ничего моего здесь нет.

Но она будет здесь завтра. И послезавтра. И потом.

Что еще остается?

Я приступаю к работе. Насыпаю свежей рыбы в миски кошкам, режу холодное на ощупь мясо собакам, птицы и грызуны получают свои зерна.