Светорада Золотая

Гридница была такой широкой, что вдоль нее, поддерживая кровлю, стояли два ряда деревянных столбов, густо выкрашенных охрой и покрытых резными узорами в виде трав и цветов. Причем резьба была богато украшена позолотой, что сияла и при вечернем освещении. Именно поэтому она носила название Золотой Гридницы князя Эгиля.

Сам князь восседал на небольшом возвышении в конце залы, там, где на торцевой стене висел привезенный из Византии яркий ковер, изображавший глазастое солнце с расходящимися лучами. Подле него на легком кожаном стуле сидел худой длинноволосый юноша, а рядом стоял крепкий чернобородый купец в бобровой шапке и в крытом богатым сукном охабене[42 - Охабень – одежда наподобие дорожного плаща.

]. Купец что-то негромко говорил, даже руками разводил, поясняя, князь Эгиль внимательно слушал, порой кивал, а юноша кусал ногти и, похоже, волновался.

Тяжелые шаги Гуннара отвлекли всех троих от беседы. Эгиль поднял голову и внимательно взглянул сначала на него, а потом и на спешивших следом женихов Светорады.

У князя было худощавое лицо, аккуратно подстриженная борода и зачесанные на прямой пробор волосы – светло-золотистого цвета, так что седина была почти не заметна. Да и вообще Эгиль казался моложе своих лет, только, пожалуй, выражение лица выдавало его возраст. И еще одна деталь: на лбу Эгиля был старый белесый шрам, пересекавший золотистую бровь и слегка задевавший веко, так что левый глаз Эгиля был немного прикрыт. Это был князь-воин, но прежде всего – князь.

Но сперва Эгиль обратился именно к дочери:

– Ты задержалась на охоте, княжна.

Матери пришлось отдавать распоряжения без помощницы, она недовольна. Иди отчитайся перед ней.

Светорада поклонилась и послушно взбежала по боковой лестнице в верхние покои. Там, в темном переходе, едва не налетела на идущую со стопкой полотна старую женщину. Та едва не выронила свою ношу.

– Ишь, оглашенная! Не ходит, а носится, не шествует, а все подпрыгивает, как коза. Этому ли я тебя учила, Рада?

Девушка, будто не замечая ворчания старой женщины, обняла ее.

– Не гневайся, нянька Текла. Скажи лучше, где матушка моя?

Старуха все еще ворчала, но уже не со зла, а по привычке. Наконец ответила, что княгиня проверяет работу умелиц в ткацкой.

В ткацкой были большие окна, позволявшие и по ясной вечерней поре работать над станами. Возле одного из таких стояла княгиня Гордоксева, разглядывая на свет работу одной из ткачих. На звук шагов дочери, она обернулась.