Ветер с севера

Он вдруг осекся, заметив всадников на противоположном берегу.

– Ренье! – закричал он во весь голос. – Ренье, не смейте! Это мой зверь! Королевский зверь!

Герцог обратил на эти вопли не больше внимания, чем на галдеж вспугнутых шумом галок. Спрыгнув с коня и на ходу выхватывая длинный охотничий тесак, он уже спешил туда, где тяжело выбиралась из воды оленуха.

Будь это самец-олень, он бы в последнем усилии попытался защитить себя рогами. Но затравленная самка после того, как холодная вода окончательно лишила её сил, лишь рухнула на колени, подняв на охотника огромные, полные слез глаза.

«Почему олени плачут, как люди, перед смертью?» – подумал Ренье, чтобы хоть как-то отвлечься от воплей с другого берега. Рывком опрокинув на спину животное, он придавил его коленом и так быстро и твердо полоснул по вздрагивающему горлу, что клинок рассек плоть едва не до позвонков.

– Моя! Моя! Она была моя! – орал король. Ему наконец-то удалось одолеть брод, и, соскочив с лошади, он кинулся к трупу животного.

– Вы специально это затеяли, Длинная Шея! Ваши люди нарочно гнали её сюда, в заранее обусловленное место, где вы уже поджидали! Вы просто хотели отомстить мне после отказа отдать вам малышку Гизелу!

Но тут Карл невольно отпрянул, ибо герцог шагнул к нему навстречу с окровавленным дымящимся тесаком. И король даже словно лишился на миг голоса, только пучил глаза и отдувался, когда Ренье, притянув его к себе, неспешно вытер лезвие о белый мех королевской накидки и хищно осклабился:

– Теперь вы в крови, как и я.

Как узнать, кто из нас расправился с оленухой? А вы, государь, примите её от меня в дар. Белый олень – священное животное. В Лотарингии говорят, что это зверь эльфов. Возможно, я уберег вас от мести лесных духов, не позволив пролить её кровь.

Карл невольно поднял руку для крестного знамения, но, увидев усмешку на тонких губах Ренье, понял, что его дурачат. Исподлобья, снизу вверх, король взглянул на герцога.

Карл Каролинг, прозванный в народе Простоватым, мало походил на своих великих предков. Будучи ниже среднего роста, он, еще не достигнув тридцати, заметно располнел, ходил вразвалку, втягивая голову в плечи. Рожденный уже после смерти своего отца Людовика Заики, он, если можно так выразиться, рос на задворках двора. Должно быть, именно с тех пор у него и появилась эта неуверенность в себе, которую не могли стереть и несколько лет пребывания у власти.