Смерть бродит по лесу

Этих трех слов хватило, чтобы Петтигрю вспомнил, кто этот человек и где он видел его в последний раз.

– Будь я проклят! – пробормотал он, когда парадный экипаж отъехал.

Такое же восклицание вырвалось и у носильщика, уставившегося на щедрые чаевые в своей ладони.

– Мы приобрели нового и любопытного соседа, – вечером сказал Петтигрю жене. – Хамфри Роуз гостит в «Альпах».

– Роуз? Я думала, его посадили в тюрьму.

– Посадили, на семь лет. Мошенничество с Фондом семейного соцобеспечения. Его, наверное, только-только выпустили.

Судя по его виду, тюрьма не пошла ему на пользу. Я имел удовольствие ехать с ним в поезде.

– Каков он собой?

Прежде чем сформулировать свое мнение, Петтигрю задумчиво сморщил нос.

– Черствый, эгоистичный негодяй, – произнес он наконец. – Несет с собой разрушение и беды, где бы ни очутился. Человек исключительного обаяния, щедрый и добросердечный.

– Ну? – воскликнула Элеанор. – Который из них? Не может же он быть и тем и другим одновременно.

– А вот и может.

Именно потому он так опасен.

Поразмыслив, Годфри решил отложить серьезный разговор с матерью о неизбежном будущем госте. Он нисколько ее не боялся, но очень не хотел, чтобы над ним смеялись, а он подозревал, что как раз смех станет единственным откликом на любой его протест. Уместным будет, решил он, выразить свое неодобрение холодностью и исполненной достоинства сдержанностью в отношении нежеланного гостя. Тогда контраст между его собственным безупречным поведением и оргиями, которым, несомненно, предавался этот человек дурных наклонностей (тут Годфри не мог выразиться точнее, но оргии непременно были), будет говорить сам за себя.

В конце концов, его мать понимает разницу между добром и злом – взять хотя бы ее явное восхищение миссис Пинк, – и его сыновний долг помочь ей выбрать правильную дорогу. А если случится самое худшее и он потерпит неудачу, то покинет зараженный дом и поживет до конца каникул где-нибудь сам по себе.

В вечер прибытия гостя Годфри заперся с книгами и отпечатками у себя в комнате до самого ужина.

Снизу до него доносился теплый, звучный и – приходилось признать – культурный голос, но Годфри упорно оставался глух к любым помехам. Когда настало время, он спустился вниз с тщательно выверенным выражением лица, в котором смешались любезность и отвращение.

– Это мой сын Годфри, Хамфри, – произнесла миссис Рэнсом, когда он вошел.

Роуз занимал глубокое кресло в дальнем конце комнаты.