Прикосновение разрушения

– Доброе утро, Персефона! – произнесла девушка нараспев. – Надеюсь, вам было не слишком сложно попасть в здание.

– Вовсе нет, – богине удалось сохранить спокойный голос. Наверное, это была вторая по величине ложь, что она когда-либо произносила, – после ее обещания матери держаться подальше от Аида. – Спасибо, Елена.

– Вам уже несколько раз звонили за сегодняшнее утро. Если там были истории, которые могли вас заинтересовать, я отправляла их вам на голосовую почту. А если звонили с просьбой об интервью, я записывала сообщение, – она подняла огромную стопку цветных стикеров.

Персефона уставилась на кипу записок:

– Нет, спасибо, Елена. Ты и правда лучшая.

Девушка улыбнулась.

Стоило только Персефоне повернуться к своему столу, как Елена окликнула ее:

– Ой, а еще Деметрий просил вас зайти к нему.

Ужас тяжелым грузом опустился у нее внутри, словно кто-то закинул камень прямо ей в горло. Она сглотнула и вымученно улыбнулась:

– Спасибо, Елена.

Персефона пересекла рабочий зал с идеально ровно расставленными столами, бросила вещи и налила себе чашку кофе, прежде чем отправиться в кабинет Деметрия. Она застыла в дверях, оказавшись не готовой привлечь к себе внимание. Ее начальник сидел за столом, уставившись в планшет. Деметрий был привлекательным мужчиной среднего возраста с темными волосами с проседью и неизменной легкой щетиной. Он всегда выбирал цветную одежду и галстуки с рисунком. Сегодня на нем была ярко-красная рубашка и голубая бабочка в белый горошек.

На столе перед Деметрием лежала стопка газет с заголовками, подобными:

Лорд Аид встречается со смертной? Журналистку застали целующейся с богом мертвых. Смертная, оклеветавшая царя подземного мира, влюбилась?

Деметрий, должно быть, почувствовал ее взгляд, потому что наконец поднял глаза от планшета. Статья, которую он читал, отразилась в его очках в черной оправе. Она прочитала заголовок. Это был еще один шедевр о ней.

– Персефона. Пожалуйста, входи. Закрой дверь.

Камень у нее в животе вдруг стал еще тяжелее. Закрыться в кабинете Деметрия было подобно возвращению в оранжерею матери – ее тревога возросла, и она вдруг ощутила страх быть наказанной. Ее кожа заполыхала, горло сжалось, язык стал толстым и неповоротливым… Казалось, Персефона вот-вот задохнется.

«Вот оно, – подумала она. – Сейчас он меня уволит».

То, как он оттягивал время, привело ее в отчаяние.