Враг мой: Сокол для Феникса

Не было ни одного селянина, кто бы плохо отозвался о Громыхало Митятиче. Впрочем, как и о сыне его – Иванко. Он в батьку пошёл. И статью, и силой, и человеческими качествами, а вот лицом многое от мамки унаследовал. Марья Ефимовна – хрупкая женщина, с тонкими чертами, светлыми волосами и голубыми глазами. Хозяюшкой была прилежной, домовитой и работящей. И только одно её в жизни огорчало, и то по слухам тех же местных, что деток окромя Иванко им с Громыхало боги больше не дали.

Батька только вытащил клещами горячую заготовку из печи, положил её на наковальню и тюкнул молоточком, придавая форму пока ещё пластичному железу.

Иванко в точности повторил движение отца, огромным молотом-кувалдой ударив в то место, куда указал Громыхало. Накачанные мышцы паренька вздулись, по мускулистой спине ручьями бежал пот, а Любава слушала музыку кузни… и влюблялась в белобрысого, слегка курносого Иванко.

Дзинь-бом – какие у него голубые глаза в обрамлении длинных ресниц!

Дзинь-бом – ровная линия лба, нос, плавность сжатых губ.

Дзинь-бом – сильные, крепкие, длинные руки.

Дзинь-бом – серьёзен, внимателен…

Дзинь-бом – он прекрасен в работе.

– Тебе чего? – из омута девичьих грёз вырвал недовольный голос Иванко. Митятич прищурил глаз и усмехнулся: – По делу, аль опять чего учудила?

Любава сглотнула и потупилась:

– По делу…

– Сын, зачем смущаешь княжну? – забасил Громыхало, оттирая грязной тряпкой лоб. – Проходи, Любавушка, – расплылся широченной улыбкой в усы, – раз уж пришла. Сейчас Иванко тебе выкует какою-нибудь безделицу.

– Зачем мне безделица? – нахмурилась княжна. – Мне подковы для Буяна надобны.

Громыхало Митятич хмыкнул:

– Делова не по годам, красавица! – Задумчиво покосился на сына и опять на Любаву: – Пить хочешь?

Княжна смущённо кивнула, стараясь не пялиться на полуголого Иванко, ведь он, в отличие от отца, был без рубахи под передник.

Громыхало кивком сына отправил за водой, а сам в мешочек холщовый подковы складывать принялся. Обычно так давал, но видать не доверял сорвиголова-девице, пусть и младшей княжне рода Добродских.

– На, – протянул глиняную чашку Иванко, не сводя насмешливых глаз.

– Спасибо, – Любава хотела было взять, даже коснулась поверхности, как пальцы скользнули, да по пальцам Митятича мазнули. Отдёрнула руку, будто огнём обожглась. Вытаращилась испуганно на парнишку, краской предательской заливаясь, а потом от обиды, что повела себя, как дура, выхватила зло чашку и с жадностью припала к краю.