Магнолии были свежи

Наверное, это было плохо, но Мадаленне вдруг понравилось слышать свой голос – такой ровный, раздающийся под высокой крышей, и когда она взяла верхнюю «Си», то с неожиданным удовольствием заметила, что многие оторвались от созерцания и посмотрели на нее, заслушались ее чистым и звонким голосом. Будь она в католической церкви, то тут же одернула бы себя, но тут она никому и ничего была не должна, и каяться было не в чем. Месса закончилась гораздо быстрее на этот раз, хотя обычно ей казалось, что она длится часами.

Все начали медленно вставать со своих скамеек, и Мадаленна махнула рукой своей маме – Аньеза всегда уходила первой и не ждала ее, потом они встречались в кондитерской и пили чай с лимонными плюшками и джемом – и раскрыла припасенную книгу. Здесь, под самым потолком, она никому не была нужна, ее никто не искал и не ругал, и она наслаждалась своим часом, когда она могла мечтать, думать и что-то подчеркивать важное и нужное.

Стояла тишина; только солнечные лучи скользили по полутемному помещению, оставляя разноцветные тени на мраморном полу, и откуда-то слышался тихий звон подсвечников.

Ей было так хорошо и спокойно, что она почти задремала и очнулась только тогда, когда книга выпала из ее рук и едва не упала вниз, кому-нибудь на голову. Она встрепенулась, и, наклонившись вниз, заметила мистера Гилберта с неизменной папкой в руках – он что-то быстро зарисовывал и мельком поглядывал на стены. Мадаленна вспомнила, что здесь находились лучшие фрески шестнадцатого века, и на одной из них, по легенде, была изображена Анна Болейн с Генрихом 8. Мистер Гилберт выглядел очень серьезным, движения его были отточенными, механическими, словно для него это была обычная работа. Она часто видела художников – Портсмут привлекал многих творцов – и все они мечтательно смотрели в закат, надолго задерживаясь взглядом и на живописных развалинах, и на парящих чайках, но не Эйдин. Он был еще более замкнутым, чем прежде, Мадаленне показалось, что ему в некой степени это даже неприятно; вспомнился разговор про искусство и его подобие, и ей захотелось уйти раньше, чем вопрос снова сорвется прежде того, чем она решит, стоит его задавать или нет. Собрать вещи и тихо спуститься по лестнице было минутным делом, но когда она уже почти прошла ряд лакированных скамеек, ее окликнули.

– Мисс Стоунбрук!

Мадаленна медленно повернулась и мысленно скрестила пальцы, чтобы на этот раз все ограничилось обычной беседой.