Магнолии были свежи

До него ее об этом никто не спрашивал; все принимали это как данность, как еще одно сумасбродное решение Хильды Стоунбрук; все полагали, что они подчиняются воле Бабушке только для того, чтобы позже их имена вписали в правильной последовательности в строчках завещания. Не было смысла объяснять – все что она делает, делает ради отца.

– Вы не были бестактны, не беспокойтесь. Соглашусь, это достаточно откровенный вопрос, но… – закончит она не успела, как ее перебили с умоляющим видом.

– Предлагаю откровенность за откровенность.

Я полагаю, что спросил вас о чем-то личном, и вы с чистой совестью можете сделать то же самое.

Не знай Мадаленна, что увидит этого человека через несколько дней в амфитеатре аудитории, то не удержалась и выспросила бы что-нибудь еще про искусство и его работу; как он мыслит, что для него пошлость, а что нет, но стеклянная стена уже слегка поблескивала осколками на солнце, и она молча кивнула, зарекаясь, что не спросит ничего лишнего.

– Вы правы, я католичка; так меня воспитала мама, этому не противился мой отец, но хожу я сюда ради моей бабушки.

Это ее просьба.

– Достаточно странная просьба. – пробормотал мистер Гилберт, пропуская ее из-за длинного ряда скамеек.

Они медленно вышли к светлому коридору и не спеша шли по направлению к выходу. Кто сделал первый шаг было непонятно, но они оба приняли это и не прерывали размеренного ритма.

– Для Бабушки нет ничего странного.

– Однако религия – это личное дело каждого человека, не так ли?

На улице стало еще теплее, хотя солнце светили из-за тучи не так ярко.

Многие уже ушли в город, и теперь гуляли по центральным улицам, сидели в гостях и беседовали о новых планах, собраниях. Где-то обсуждались новые слухи под тихий шум чайника, где-то на верандном столе выставляли печенье и гремели чашками; воскресенье всегда было спокойным – город готовился к тому, чтобы вдохнуть поглубже и нырнуть в новую неделю.

– Ваш речи дышат опасной свободой, сэр.

– И все же свобода есть свобода, она должна быть у каждого, или вы со мной не согласны?

Мадаленна колебалась; рассказать одно, согласиться с одним – и дальше все пойдет кувырком.

Она бы с большим облегчением рассказала бы ему все, теперь она была готова на это пойти; в ее окружении не было никого, кроме мистера Смитона, кто мог бы так хорошо ее понять, но такая внезапная перемена и желание довериться все равно ее пугали, и пока они взбирались на холм, Мадаленна успела запыхаться – то ли от нагрузки, то ли волнения.