Магнолии были свежи

 – Не поймите меня неправильно, у нас был до вас замечательный преподаватель – мистер Флинн – но он был слишком консервативным, хотя, – она покосилась в сторону Мадаленны слишком заметно. – Хотя, должна сказать, некоторые личности со своими устаревшими взглядами находили с ним общий язык. Так вот, я очень рада, что вы будете у нас преподавать, мистер Гилберт.

– Благодарю, мисс Доусен. – он рассмеялся, и Эффи заулыбалась еще шире. – Надеюсь ваш настрой сохранится до сессии.

– О, я отличница, сэр!

– Что же, тогда я рад.

Может быть вы что-то еще хотели добавить, мисс Доусен?

– Да, сэр. Должна сказать, что я обожаю Ирландию. – от подобной лести Мадаленне захотелось засмеяться в голос. Сейчас мистер Гилберт должен был саркастично усмехнуться и остановить подобный поток сладости, ведь не мог же он слушать подобное и принимать все за чистую монету. Не мог! Но он улыбался и кивал. – Я действительно обожаю эту страну с зелеными долинами и высокими горами.

– Я польщен, мисс Доусен.

Я рад каждому, кто любит мою малую родину. И много раз вы там были?

– Каждое лето, сэр!

«Ложь, это все ложь!» – хотелось воскликнуть Мадаленне. Она знала, что Эффи ничего не знала об Ирландии, ненавидела Шотландию, и каждый месяц смотрела на торжественный парад около Букингемского дворца – так она любила свою Британию и считала, что та – лучшая страна на свете. И Эффи Доусен говорила, что любит Ирландию! Она лгала, безбожно врала, а мистер Гилберт ей верил. Он не мог ей верить, не должен был! Такой мелочной, ужасно льстивой; как он – чистый, мудрый – не мог видеть этой лживости, которая лезла из каждого угла? Как он мог так ошибаться и улыбаться той, которая не была достойна этого? Вероятно, у нее все было написано на лице, потому что Дафни несколько раз толкнула ее в бок.

Но Мадаленне это не помогло. Как он мог улыбаться Эффи той улыбкой, которая обдавала волной тепла каждого, кто я стоял рядом?

– И какой из городов вам понравился больше всего?

– О, – немного замялась Эффи.

 – Дублин, сэр.

Это было выше ее сил, и Мадаленна, ничуть не смущаясь, фыркнула. Она не волновалась, что о ней подумает педагог, ей овладел странный азарт, и теперь вместо вежливого тона и хороших манер, ей хотелось стать самым угрюмым и мрачным человеком, от одного вида которого мог пойти дождь. Ее выпад не остался незамеченным, и Эффи повернулась в тот же момент; ее лицо горело возмущением, но Мадаленну это только позабавило.