Магнолии были свежи

 – после долгой паузы ответила Мадаленна, сурово сведя брови. – Но это заведомо предполагает дискуссию, а я уже говорила, что я плохой собеседник.

Мистер Гилберт кивнул головой в знак согласия, и они снова замолчали. Когда они подошли к небольшому спуску, она вдруг взглянула на высокие горы, спрятанные наполовину в облаках, и желание задать вопрос стало невыносимым. Она вовсе не желала заново заводить разговор, который окончился бы непонятно чем, и сам мистер Гилберт вызывал в ней странное чувство не то раздражения, не то интереса, но первый раз в жизни Мадаленна шла бок о бок с человеком, который разбирался в искусстве лучше ее; первый раз этот человек так свободно делился своими мыслями, и новое чувство, будто она приоткрыла шкатулку Пандоры, повело ее дальше.

Мадаленна решила рискнуть.

– Прошу прощения, – начала она, и, заметив, что мистер Гилберт спокойно посмотрел на нее, продолжила. – Но вы сказали что-то про пошлость; что вы имели в виду?

– Искусство. – просто ответил мистер Гилберт.

– В каком смысле?

– В любом.

Мадаленна резко повернулась к Эйдину, и прошлое беспокойство снова захлестнуло ее. Она еще могла понять, если бы он сказал подобное про современное искусство – от него и у самой Мадаленны волосы иногда вставали дыбом, – но как он, по словам мистера Смитона, человек образованный, разбирающийся в искусствоведении чуть ни лучше всех, мог так просто отвергать наследие и Рафаэля и Айвазовского – вот этого она не понимала и не принимала, и решение не вступать в дискуссию позабылось.

– Извините, но я вас не совсем понимаю.

– Что же вам непонятно? – мистер Гилберт посмотрел на мирно плывущие облака и что-то прочертил рукой в воздухе.

– Вы отвергаете все искусство?

– Все.

– Даже прошлых веков?

– Да.

– Но как? – вопрос прозвучал слишком эмоционально, и мистер Гилберт весело посмотрел на Мадаленну, отчего та мрачно взглянула на невозмутимых овец.

– Что как?

– Как такое возможно?

– А что вас так удивляет?

Мадаленне начало казаться, что над ней, как и при прошлом разговоре, смеются, и она насупилась.

Чем дальше уходил их разговор, тем быстрее она теряла нить беседы, и у нее возникало неприятное ощущение потерянности, и мысли приходилось собирать по крупицам.

– Меня удивляет, что вы, как человек так много знающий об искусстве, так легко отвергаете его значимость.

– Собственно, по этой причине я и отвергаю его.