Магнолии были свежи

– И вы верите в ложь во спасение?

– Верю, – просто ответила Мадаленна. – Вообще лучше стоит верить в хорошее.

– И вечное. – добавил мистер Гилберт, и Мадаленна посмотрела на него.

– Вы смеетесь надо мной?

– Нет. Я редко бываю искренним, но сейчас я говорю чистую правду. Я не смеюсь над вами.

– Благодарю. – сурово проговорила Мадаленна, и, досадуя на саму себя, она решила не говорить до конца дороги ни слова.

Дорога медленно подходила к городу, когда мистер Гилберт вдруг остановился на развилке; другая дорога вела к реке, и оттуда каждый день в восемь утра и в два дня ходил паром до острова Уайатт, временами гудки парома доходили и до поля, и Мадаленна любила представлять, что это именно ее ждет старый и ржавый баркас, чтобы отвезти подальше от белого дома с мраморными колоннами, и каждый раз она вспоминала отца и мать, и комок в горле становился невыносимым.

Нет, мистер Смитон был прав, подумала Мадаленна, Хильда Стоунбрук и правда решила ее привязать к себе и выбрала для этого самый отвратительный и действующий способ – ее родителей. Паром прогудел три раза, и Мадаленна почувствовала, как около сердца что-то больно сжалось, и ей показалось, что голубое небо потемнело.

– Странно гудят эти пароходы. – заметил мистер Гилберт. – Вроде бы и радостно, а вроде бы и безысходно. Вы не замечали, мисс Стоунбрук?

Замечала, конечно же она замечала. Бегала через день на пристань, следила за тем, как паром исчезает за поворотом, превращается в мелкую точку и представляла, что когда она сядет на него, то он вдруг свернет и поплывет вниз, в какое-нибудь солнечное Катманду или в Австралию, где, как говорила ее мама в детстве, все ходили вверх головой.

– Нет, не замечала.

Но незнакомому человеку вовсе не нужно было об этом знать.

Мистер Гилберт пристально на нее взглянул, но ничего не сказал, и Мадаленна зашагала вперед. Она сама не понимала, как этот человек заставлял ее говорить, причем то, что ее волновало очень давно. Он не принимал ее слова всерьез, это было и так понятно, но от этого желание спросить его о чем-то еще не исчезало, и это начинало снова пугать Мадаленну.

Незнакомый страх; прежде Мадаленна боялась только смерти и счетов за газ – то, что могло сбить с ног или выселить из дома – но теперь ее пугало что-то неизведанное и необъяснимое. Мистера Гилберта она знала второй день, но уже спорила с ним об искусстве, пока вела до города, и ничем она не могла объяснить подобное поведение.