Хендерсон – король дождя

– Что, если я позабавлю пузатых чертенят – подожгу этот куст? – спросил я Ромилея и, не дожидаясь ответа, крутанул колесико своей австрийской зажигалки. В одно мгновение невидимое на солнце пламя охватило куст. Через минуту от него на песке осталась только кучка золы. Ребятня испуганно притихла.

– Как, по-твоему, прошло представление? – спросил я Ромилея. Тот молчал. – Хотел позабавить детишек.

Мы не успели обсудить инцидент. К нам приближалась группа голых туземцев. Арневи – привлекательная народность. Иные так красивы, что залюбовался бы сам Микеланджело.

Впереди шла молодая женщина ненамного старше моей Райси. Подойдя поближе, она зарыдала навзрыд, не вздрагивая и не ломая руки.

Я не ожидал, что ее рыдания так подействуют на меня.

Конечно, при общении с людьми надо быть готовым ко всему: к переживаниям, обидам, страданиям. Тем не менее я был потрясен несчастным видом этой молодой женщины. Женские слезы вообще ранят меня. Совсем недавно в гостинице у Мексиканского залива горько плакала Лили, и я раздраженно пригрозил покончить с собой.

Но эта женщина – незнакомка, и труднее объяснить, почему рыдания вызвали во мне бурю чувств.

«Что я наделал? – в смятении подумал я. – Может, мне надо бежать в пустыню и жить там схимником, как принято у православных, пока не изыдет дьявол из меня и не будут люди взирать на меня со страхом и сомнением? Может, надо бросить пистолет, и пробковый шлем, и австрийскую зажигалку, и все остальное? Может, питаться одними акридами, пока не исторгнется из меня мое неистовство и все-все дурное, что есть во мне? Вся дурь и скверна.

Однако как же я смогу тогда жить? Ведь это мой характер! Это я сам! Помоги мне, Господи! Все перепуталось в моей жизни, все перепачкалось и поломалось!»

И я стал убеждать себя, что преждевременно радовался в те дни, когда мы с Ромилеем шли по Хинчагаре, и воображал, будто уже переменился. Оказалось, что я еще не готов к нормальному общению с другими людьми.

Общество гнетет меня. Я бываю неплохим, когда один. Но стоит мне выйти к людям, душевная чехарда начинается сызнова.

Рядом с этой женщиной я сам был готов зарыдать по оскорбленной жене, брошенным детям, умершему отцу, младенцу-найденышу, забытой скрипке… Я почувствовал, как распухает нос и щекочет в ноздрях.

За молодой женщиной стояли ее соплеменники и тоже плакали – негромко, ненавязчиво.

– Что с ними? – спросил я Ромилея.

– Они стыдно, – серьезно пояснил он.

А крепкая фигуристая красавица продолжала рыдать.