Хендерсон – король дождя

По широким скулам катились крупные слезы и стекали ей на грудь.

– Что ее гложет, бедную девочку? – спросил я Ромилея. – И что значит «им стыдно»? За что? Не нравится мне все это. Может, нам лучше уйти? В пустыне как-то спокойнее.

Ромилей понял, что плачущая толпа меня растревожила.

– Нет, нет, господин, ты не вина.

– Может, я напрасно сжег этот куст?

– Нет, господин. Она плачет другое.

– Ну конечно же! – хлопнул я себя по лбу. – Как я раньше не догадался? У бедняжки горе, и она просит помощи. Может, лев растерзал ее родителей? В Африке полно зверей, которые питаются человечиной.

Я их всех перестреляю.

Я вытащил свой «магнум» с оптическим прицелом и показал туземцам. Потом взял палку и начал показывать им приемы строевой подготовки с винтовкой. «Раз, два, три! Раз, два, три!» – приговаривал я.

Но общий плач продолжался. Люди закрыли лица руками. Только малышня с восторгом глазела на мои выкрутасы.

– Нет, Ромилей. Ничего не получится. Похоже, им не по душе наш приход.

– Они плакать мертвая корова, – сказал Ромилей.

Он объяснил, что арневи скорбят по скотине, которая дохнет от жажды, полагая, что засуху наслали боги за их грехи. Поэтому и спрашивают нас, незнакомцев, что им делать.

– Откуда я знаю? Засуха, она и есть засуха. Но я им сочувствую. Знаю, что это значит – терять любимое животное. Леди и джентльмены, – повысил я голос, – хватит уже, расходитесь!

Туземцы медленно разбрелись, поняв по тону моего голоса, что я переживаю за них.

– Ромилей, спроси: что, по их мнению, я должен делать?

– Что ты делать, господин?

– Пока не знаю.

Что-то такое, что не под силу другим.

Ромилей разговаривал с туземцами под аккомпанемент басовитого мычания гладкокожих горбатых коров (африканские коровы значительно выше наших). Плач постепенно стих, и я получил возможность лучше рассмотреть арневи. Цвет кожи у них меняется от одной части тела к другой. Чернее всего вокруг глаз, тогда как ладони, напротив, светлые – как будто они играли в салочки со светом и свет смыл с них часть черноты.

Глядя на туземцев, я подумал, что разительно отличаюсь от них внешностью. Мое лицо напоминает конечную железнодорожную станцию, вроде нью-йоркского вокзала Гранд Централ: большой лошадиный нос, рот до ушей, глаза как тоннели.

Затем ко мне подскочил человек, с которым беседовал Ромилей, и заговорил по-английски. Я удивился: никогда не подумал бы, что люди, говорящие по-английски, способны так расчувствоваться.