Русалочка должна умереть

Сам виноват: надеяться на сына Мариты!

– Джессика в больнице, – сказал он вслух. – Признана невменяемой. Челюсть сломана, ребенка она потеряла. Выкидыш, действительно, не твоя вина. Челюсть – твоя, но ее взяла на себя Верена. Этого достаточно? Или ты еще что-то хочешь знать?

Филипп промолчал. Он выглядел, как уличный бомж. Губы дрожали. Глаза были красные.

Граф молча всмотрелся в его лицо, чего не делал с тех пор, как сын был еще подростком. Когда Филипп появлялся дома, как-то странно хихикая или неровно ступая, или что-то искал в Развалинах, или встречался с Джесс.

– Так ее любишь? – спросил он. – Все еще?

– И что с того?

– Тогда на кой черт ты сделал вазэктомию? Она хотела ребенка. Всего-то лишь ребенка!

– Она хотела «всего лишь» захапать наследство матери!.. Хотела, чтоб я плясал по ее указке, как делал Фред! Хотела утереть ему нос! Хотела сына-барона, еще при жизни! Чтоб сделать этой суке ребенка, надо было быть совсем конченым! Таким, к примеру, как ты!

Граф обошел диван и встал у камина, чтоб видеть его лицо.

– А Ви? Ты хотя бы немного думал о ней? Она же совсем девчонка!

– Джесс тоже была девчонкой, когда соблазнила ее отца, – оборвал сын. – Возраст не имеет значения! Верена – точно такая же, насквозь прогнившая тварь!

– Что она сделала?

– Трахалась за моей спиной с Ральфом, – выдавил Филипп. – И знаешь, я бы даже это стерпел, если бы она мне сказала. Я сам бы очень хотел помириться с Ральфом, найти с ним общий язык… Я не ревнивый… В смысле, ревнивый, но лучше делить с ним бабу, чем жить и работать вообще без него.

Джесс! Снова Джесс.

– Она показала мне дневник своей сучьей дочери, и я все сам, своими глазами, прочел!

– Так Ви вела дневник, как спит с Ральфом? – Себастьян не считал Верену семи пядей во лбу, но идиоткой она ему не казалась. – Онлайн?

– Нет, конечно.

– Они встречались? – нахмурился Себастьян.

– Естественно! Конечно, этого не было в дневнике, но я-то знал мою крошку! Она даже в детстве не могла выбрать! И ей постоянно было мало лишь одного меня.

– А про тебя в ее дневнике было?

– Ни слова! – с горькой торжественностью, сказал Филипп. – Только о нем. С учетом дистанции, чтоб его не турнули из церкви, если дневник найдут, но довольно ясно. А я как будто и не существовал.