Патрик Леруа. Годы 1821—1830

Увидев Леруа, она замерла на верхней ступеньке, разглядывая его глубоко посаженными серыми глазами. На ее морщинистом, с темной кожей лице ничего невозможно было прочитать, только губы были поджаты в неизменной, как позже убедился инспектор, гримасе недовольства.

– Вы кто такой!? – чрезвычайно громко спросила она. – Что вам здесь нужно!?

Леруа отчетливо назвал свое имя и должность. Губы старухи скривились еще больше.

– Я прекрасно слышу, – отрезала она. – Так что вам понадобилось!? Инспектировать здесь нечего!

– Я, собственно, по вопросам имущества Шанталь Бонне, – осторожно начал Леруа.

Отвечая старухе, он чувствовал, как превращается в туго натянутую струну, на которую может повлиять любое слово, цвет, звук. Так обычно бывало с ним, когда он приближался к воплощенной в человеке сути событий, к источнику той жажды справедливости, что призвала его действовать на этот раз.

Он едва успел заметить, как в ответ на его слова лицо старухи будто окаменело.

– Заходите, – пригласила она его, резко развернувшись. – Не будем на лестнице разговаривать.

Леруа вошел и с любопытством огляделся. Неожиданное для ноября солнце заливало просторную комнату радостным светом; а через несколько мгновений становилось ясно, что эту комнату скорее можно назвать пустой, чем просторной. Голые, ничем не украшенные стены, холодные, без ковров полы. Комнату украшала только яростная чистота. Мадам Бонне еще жила в респектабельном районе, но уже вряд ли приглашала к себе гостей.

– Кофе!? – спросила, словно каркнула, мадам Бонне. Ей явно не понравилось любопытство, с которым Леруа оглядывался по сторонам.

– Не откажусь, – невозмутимо согласился Леруа.

К массивному, добротного дерева столу, рассчитанному на десять человек, было приставлено всего два легких, не подходивших по стилю стула. Тот, на который сел Леруа, опасно поскрипывал.

К кофе не было никакого угощения, но сам кофе вышел отменным – густым, черным, крепким, наполнившим ароматом всю комнату и тем самым отчасти вернувшим ей былой уют.

Но Леруа уже едва скрывал свое нетерпение.

– Я знаю, что вы состоите опекуншей ребенка семи лет Шанталь Бонне, – сухим скрипучим голосом начал он.

– Опекуншей? – хмыкнула старуха. – Я состою ее бабушкой, и это мой крест на весь остаток жизни. Сперва дочка, теперь внучка.

– Совершенно верно, – охотно согласился Леруа.